Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

он — инструктор. Палатка, костёр, песни — что ещё для знакомства надо? Петер отвратительно поёт. Но зато как он играет на гитаре! А Ульма больше всего на свете любит петь. Она даже в детском саду солировала: «Солнечный круг! Небо вокруг!» И потом уже хор: «Пусть всегда будет солнце!»

— А за что ты меня полюбил? — часто спрашивает она Петера. Петер делает вид, что задумался, а потом начинает перечислять:

— Ну, во-первых, ты не дерёшься. Во-вторых, твоя мама бесподобно готовит клёцки. В-третьих, ты не храпишь…

На «в-седьмых» Ульма обычно не выдерживает и кидает в Пете-ра подушкой. Петер швыряет подушку в ответ, и начинается битва. По комнате в полнейшем восторге скачут солнечные зайцы. Вообще-то, Петер — архитектор. Будущий. Но он уже спроектировал дом, в котором они будут когда-нибудь жить. В этом доме много воздуха и солнца. Есть где солнечным зайцам разгуляться. А ещё в доме много детей. Ведь у Ульмы будет много детей. Мальчик, девочка, а потом ещё один мальчик. И все рыжие, как Петер. Зато глаза у них будут голубые, морские цвета лазурного моря, как у мамы.

Ульма лежит у Петера на груди и рассказывает:

— А ещё, представляешь, нам зачёт перенесли. Я готовилась, готовилась. А теперь за неделю всё позабуду.

— Ага, — сонно бормочет Петер.

— Зато по английскому препод заболел, и ему на смену прислали другого, молодого. Так он всем нашим девчонкам, и мне тоже, пятерки просто так поставил, за красивые глазки.

— Угу, — сонно соглашается Петер.

— Тебе что ли совсем всё равно? — возмущается Ульма.

— Эге, — соглашается Петер, и Ульма тут же вцепляется в его дурацкие рыжие кудри. — Ой-ёй-ёй! Ну не всё равно, не всё равно! Только отпусти, кошка несчастная!

Ульма отпускает его и победно мурлычет:

— Да, мы, кошки, такие! Только я не несчастная. Я счастливая кошка.

Иногда ей кажется, что она и Петер — это два язычка пламени. Они то горят по отдельности, то сплетаются в буйном танце, и тогда становится непонятно, где Ульма, а где Петер.

— Я люблю тебя, — почти неслышно шепчет она Петеру в ухо.

— Ага, — сонно бормочет Петер. По окну уже сползают первые капли рассвета.

И Ульма незаметно проваливается в сон. Сон, кстати, тоже рыжий и тёплый. И в нём много солнечных зайчиков.

Цветом небо загорелось.

Это мне так захотелось,

Чтобы встретила меня

Ты под брызгами огня.

Чтобы рядом мы стояли

И молчали, как во сне,

Чтоб из глаз твоих стекали

Струйки света в губы мне.

3. Дождь

Лицо было мокрым. Но не от слёз, а от дождя. Дождь зарядил с самого утра. Серая мелкая морось с серого измятого неба. Серым было всё: дома, прохожие, машины. Серыми были слова, произносимые такими же серыми губами. Серыми и мокрыми.

Отпевали в маленькой загородной церквушке. Народу было немного. Наверное, потому что по жизни как-то так сложилось, что знакомых было много, а друзей мало. Слишком уж они вдвоём были заняты друг другом. Так что для многочисленных дружб времени не оставалось. Поэтому друзей было мало. Зато пришли все. Они по очереди подходили к Ульме, трогали её за рукав и отходили, не произнося ни слова. На то они были и друзья, чтобы понимать, что Ульме сейчас слова ни к чему.

Ульма знала, что должна поплакать, но слёз не было.

«Хорошо, что дождь, — думала она, — не так заметно, что я не плачу».

По правде говоря, она и не могла заплакать. Если бы она заплакала, то тогда бы согласилась с происходящим, с тем, что необратимо, с тем, с чем соглашаться она никак не хотела. Конечно, никаких таких мыслей в голове Ульмы и в помине не было. Просто она никак не могла заплакать — и всё.

Ульма загадала: «Если я досчитаю до ста и дождь кончится, значит, это всего лишь сон». Она досчитала до ста, медленно, не торопясь. Её о чем-то спрашивали, она кивала в ответ, но на самом деле ничего не слышала, а хмуро и сосредоточенно считала: «Девяносто девять… Сто…»

Дождь не кончался. «До тысячи, я сосчитаю до тысячи», — решила Ульма. Дождь не кончался. Струйки воды стекали по её лицу. Но Ульма не плакала. Она считала.

Приехали домой. Что-то выпили. Снова молча подходили по очереди друзья. Так же молча уходили. На то они и друзья, чтобы понимать, что Ульме хочется побыть одной. Ульме было не до них. Ульма считала до миллиона. А дождь не кончался.

В Чехии начались наводнения. Польша к ним только ещё готовилась. А в Германии с непогодой боролись уже давно и всерьёз. Но Ульма об этом не знала. Она не смотрела телевизор, не слушала радио, не включала компьютер. Ульма была очень занята: она считала до миллиона.

«Если считать быстро: раздватричетырепять, то это несчитово и ничего не получится», — думала Ульма. И поэтому она считала вдумчиво и серьезно: «Двести семнадцать тысяч пятьсот шестьдесят один… Двести семнадцать тысяч пятьсот шестьдесят два…» Дождь не кончался.

Ульма смотрела в небо — небо было затянуто серой пеленой, даже помахать некуда. Наверное, Бог сейчас совсем не видит её. Иначе бы он обязательно помог. Но из-за дождя ничего толком не разглядеть. А даже если на миг и появится просвет и Бог разглядит в него мокрое Ульмино лицо, он наверняка подумает, что это всего лишь дождь. И, кстати, так ведь оно и есть. «Пятьсот шестьдесят две тысячи триста пятнадцать… Пятьсот шестьдесят две тысячи триста шестнадцать…»

На работе Ульму отправили в отпуск. Ну и правильно. Ну, какой сейчас из нее работник? Спросишь её о чём-нибудь, а она смотрит, смотрит словно бы сквозь тебя и только губами еле шевелит. Похорошему, может, надо было показать её врачу, но решили, что пока не стоит. Пускай ещё немного времени пройдёт, а там, глядишь, и придёт в себя наша Ульмочка, русалочка голубоглазая. А дождь всё шёл и шёл.

Каждый вечер Ульма приходила в кафе, где они раньше сидели по воскресеньям. Ульма брала чашечку кофе, садилась за один из столиков, выставленных снаружи. Так и сидела до самого конца, пока хмурый хозяин кафе не начинал переворачивать стулья и ставить их на столы. Тогда Ульма быстро расплачивалась и уходила. «Восемьсот двадцать девять тысяч сто один…»

Кажется, это был понедельник. Или вторник. Но что не воскресенье — это точно. Потому что по воскресеньям в кафе обычно сидело много народа, а в этот раз