Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

«Миллион!» — мысленно вскрикнула-прошептала Ульма, и вдруг дождь кончился. И серые тучи как-то заробели и стыдливо отодвинулись друг от друга, а потом и вовсе разбежались в разные стороны. И небо оказалось вдруг таким невыносимо глубоким и синим, что Ульма от неожиданности выронила чашечку. Как в замедленном кино, чашка медленно спланировала на мостовую-пол и так же медленно разлетелась вдребезги.

Ульма неловко оглянулась, словно ища чего-то. Мир вокруг играл красками, растекался ручейками смеха, сверкал осколками луж. Ульма вздохнула и отчаянно разрыдалась.

Тарелка выскользнула луною

Из рук уставших. Осколки — брызгами.

Вздохнула: «К счастью». А сердце ноет.

И мысли — слипшимися огрызками.

А за окном дождик землю штопает,

А за окном целый день ненастье.

А тут ещё и тарелка, чтоб её.

И надо верить, что это к счастью.

4. Ветер

Ветер треплет листочки джаза, срывает и долго гоняет их по шуршащей мостовой. Уж ветер-то знает в этом толк.

Ульма чутко прислушивается то ли к нему, то ли к себе.

— Я хочу быть ветром, — внезапно срывается с её губ. Ветер подхватывает прозрачный шёпот и начинает таскать его по мостовой вместе с листьями.

— Я хочу быть ветром, — шелестят листья.

— Я хочу быть ветром, — тихонечко подпевают водосточные трубы.

— Я хочу быть ветром, — скользят по крышам облака.

Я ловлю этот шёпот, сидя у открытого окна последнего этажа, и мой чай наполняется привкусом пыльной печали перед ночным дождём.

— Я хочу быть ветром.

Ульма зажмуривает глаза и поднимает лицо к небу.

— Лети, — слышит она мой тёмно-синий шепот. Ульма расправляет руки, и земная тяжесть спадает с неё, словно листочки джаза, срываемые взлохмаченным ветром. Ульма взмывает вверх. На одно мгновение я слышу на своей щеке прикосновение её губ с ароматом недопитого кофе.

— Спасибо, — шепчет мне ветер и уносится прочь к горизонту, в рыжую солнечную даль.

Скорая приезжает минут через пятнадцать.

— Не расплатилась, — вздыхает смурной мрачный хмурый хозяин уличного кафе, но потом понимает, что сморозил глупость, смущённо машет рукой и отодвигается назад. Ульму уносят на носилках. Седая прядь выбивается из-под съехавшего платка. Ветер треплет листочки джаза.

Те голуби, что с острой крыши

Метнулись вверх — все выше, выше —

И растворились в тишине,

Ещё раз встретятся ли мне,

Когда и я нырну за ними,

Чтоб небесами голубыми

Добраться до таких высот,

Где даже смерть уже не в счёт?

Едем

Странное дело, но Адам Яковлевич никак не мог попасть на свой автобус, троллейбус или трамвай. То есть, он, конечно, садился в машину с нужным ему номером маршрута, но почему-то она везла его совсем не туда, куда он планировал попасть. Нет, не так. Географически он, конечно, попадал в искомое место. Но оно было совсем другое. Всё равно, наверное, как-то запутанно звучит. Сейчас постараюсь объяснить.

Началось это очень давно, когда Адаму было всего четырнадцать лет. Адамчик тогда в блаженстве возвращался с экзамена по фортепьяно. Причиной послужило то, что придирчивая и безжалостная Роза Максудовна вдруг скупо похвалила Адамчика (в первый раз!) и поставила ему «хорошо». Светясь улыбкой, Адамчик запрыгнул в четвёртый трамвай и поехал домой. Ему вовсе не показалось странным, что кондукторша в трамвае нервозная, а народ хмурый. Более того, переполненный счастьем, Адамчик весь мир воспринимал через призму этого своего счастья. Все вокруг казались ему хорошими, добрыми, ну, разве что чуть озабоченными ежедневной суетой.

Залетев домой, Адамчик хотел уже выплеснуть свою радость на всех и сразу. Но папы дома не оказалось. А мама сидела на кухне и терла покрасневшие глаза. Она посмотрела сквозь Адама, и вдруг он со страхом понял, что это какая-то незнакомая ему женщина. Он окончательно уверился в этом, когда на его испуганный вопрос: «А где папа?» женщина сначала вдруг зарыдала, а потом стала обзывать его папу разными нехорошими словами. Больно ударившись плечом об косяк, Адам выскочил из дома. До позднего вечера он бродил по улицам, а потом вернулся домой — идти всё равно было некуда.

К этому времени женщина уже успела основательно подготовиться и внешне стала практически неотличима от его мамы. Она равнодушно сообщила ему, что папа здесь больше не живёт, и ушла в свою комнату. Она была очень похожа. Для соседей разницы не было никакой. Но по ежедневным мельчайшим уликам Адам раз за разом мысленно разоблачал обманщицу. То, как она бросалась на звонок телефона, а потом долго не решалась взять трубку, как смотрела по телевизору всё подряд, ничего не видя, как доводила полуфабрикаты до полуготовки — всё, всё это тревожно шептало ему: это не твоя мама.

На следующий день, дождавшись, когда женщина уйдёт, Адам устроил дома обыск. В старом отцовском столе она нашёл записную книжку. Её изучение ничего не дало. Разве что на предпоследней странице крупными печатными буквами было жирно выведено загадочное: «ЕДЕМ!».

Ещё через несколько дней, сев на пятидесятый автобус, Адам приехал не в свою школу. Одноклассники и учителя были как две капли воды похожи на тех, прежних. Но Адам чётко понимал, что они только делают вид, что знают его. Спиною чувствовал он их любопытные взгляды. И разговаривать многие стали с ним тише, подбирая слова, словно боясь спугнуть.

С той поры так и повелось. Стоило Адаму проехаться на общественном транспорте, как мир тут же менял свои очертания. Знакомые с детства люди пропадали один за другим, а на их место приходили их иногда качественные, а иногда не очень подделки. С каждым днём жизнь становилась всё невыносимее. Поэтому, как только Адам окончил школу, он с облегчением сбежал в другой город, где поступил на биохим.

Адам никого не знал в новом городе, и его тоже никто не знал. Это было счастье. Адам заново находил приятелей, подстраивался под преподавателей, знакомился с девушками. И старался не пользоваться общественным транспортом.

Ровно через год, летом, он сделал попытку вернуться домой, но поезд, как он и опасался, доставил его не туда. Равнодушную женщину, игравшую роль матери, сменила женщина-бизнесмен. Теперь она даже внешне не походила на его мать. У неё была короткая причёска и юбка. И совсем не было времени. Адам вытерпел несколько дней, а потом рванул назад на место учёбы. Но попасть обратно Адам уже не смог. Поезд