Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

Хоть это и было ужасно, но Адам начал понемногу приспосабливаться. Во-первых, он заметил, что малознакомые ему люди меняются мало. Но даже если кто-то из них и менялся, то Адама это почти не трогало. Поняв это, Адам стал отдаляться ото всех. Зато он погрузился в учёбу. Через год Адама уже ставили в пример всему факультету. Его называли ботан, а вот девушка Лиля смотрела восторженными глазами. Или Маша. Или Эва. Потому что имена у девушек менялись, и с этим Адам тоже смирился. В конце концов он взял кого-то из них замуж, зафиксировав её имя в своём паспорте — хотя бы с этой стороны было облегчение.

Вскоре после института Адам Яковлевич стал замом заведующего лабораторией, а потом, через несколько лет, и самим заведующим — самым молодым в институте. Это никого не удивляло и было заслуженно. Все видели, как всё своё свободное время он проводит там, среди пробирок и приборов. Лилечка (всё-таки это была Лилечка) родила ему сына. К его рождению Адам отнёсся равнодушно. Он ведь понимал, что в любой момент этого конкретного ребёнка может заменить какой-то другой, и с этим ничего нельзя поделать. Потому что автобусы, троллейбусы, трамваи неуклонно и безжалостно развозят всех по разные стороны бытия.

Правда, один раз Адам Яковлевич предпринял попытку обмануть реальность. Он приобрёл подержанную иномарку и стал ездить на ней. Вселенная стала чуть более твёрдой. Адам Яковлевич заметил, что его жена очень мило смеётся и что у неё за ухом есть родинка. Сын чуть подрос, и Адаму Яковлевичу понравилось читать ему сказки. Но это была лишь небольшая передышка. В своих расчётах Адам Яковлевич не учёл, что в уравнении кроме него самого есть и другие неизвестные. И однажды, придя домой, он вместо жены и сына вдруг наткнулся на незнакомую женщину с ребёнком.

— А мы сегодня ездили в зоопарк, — сообщила ему женщина явно заготовленное алиби. Адам Яковлевич только пожал плечами. Это был мощный удар, но Адам Яковлевич стоически принял его и опять погрузился в работу. Машина пылилась в гараже, потому что пытаться удержать этот текучий мир хотя бы на миг было смешно и бессмысленно. Надо сказать, что Адам Яковлевич не выдержал и на следующий день съездил в зоопарк. Но, как и следовало ожидать, настоящую жену и сына там не обнаружил.

Как-то вечером, возвращаясь с работы, Адам Яковлевич сел в переполненный автобус. Он вовсе не пытался попасть в свой давно потерявшийся город детства или же отыскать неизвестно куда запропастившихся Лилечку с Ванечкой. Просто он очень устал. А какая именно из легиона незнакомых женщин и с каким именно незнакомым подростком будут ждать его дома, Адаму Яковлевичу было наплевать.

Внезапно в другом конце автобуса мелькнуло знакомое лицо. Это было удивительно, поскольку Адам Яковлевич выработал в себе привычку не привязываться к лицам. Адам Яковлевич попытался пробиться сквозь спины, недовольные возгласы и тычки. Но обладатель знакомого лица выскочил на очередной остановке и заспешил к зданию вокзала. Адам Яковлевич отчаянно бросился к выходу. Когда он всё-таки сумел одолеть людскую стену и чуть не растянулся на тротуаре, человек уже заходил в зал пригородных касс. Адам Яковлевич ринулся туда. Однако возле касс никого не было. Он выскочил на перрон. Лязгнула дверьми и тронулась электричка. Она ещё не набрала скорость, и Адам Яковлевич успел хорошо разглядеть в одном из проплывающих мимо окон, словно в фоторамке, лицо своего отца. Странно, но тот ничуть не изменился. Отец подмигнул Адаму и вывел на пыльном стекле одно лишь слово «ЕДЕМ».

Перрон кончился, и Адам, тяжело дыша, остановился. Он постоял, достал платок. Потом вытер пот. Вернулся к кассам. Узнал, когда будет следующая электричка. Купил билет до конечной. Вернулся на перрон. Подумал: не позвонить ли домой. Подумал, что не надо. Сел на скамейку. Задумался. Задремал. Проснулся от простуженной дикторши. Сел в электричку. Уехал.

И тогда я говорю

И тогда я говорю: Боже, Боже, если ты не отвечаешь мне, то как же я могу говорить с тобой, ибо глухо сердце моё и слепы уши мои, и, может быть, ты уже весь изошёлся криком, потом и болью, но что в этом толку, если я не могу ответить тебе? Конечно, когда я это говорю, я вовсе не имею в виду, что тут же возгорится ближайший куст или разверзнутся хляби. Но хоть что-то, хоть тень ответа или голубя. Такая жажда у всякого может быть — и у вас, и у меня, в минуту слабости, или сомнения, или несчастья, или просто в любую минуту, потому что это никак необратимо не связано ни со слабостью, ни с сомнением, ни с несчастьем, а связано с одной лишь только минутой. И однажды в отчаянии от глухоты своей ударил я себя молотком по пальцу, и было мне очень больно. Но был ли я при этом несчастлив? Вовсе нет, поскольку боль была внешняя, а несчастье, как вы и сами знаете, растёт изнутри. Тем паче, я не был счастлив.

Так может, это приходит, когда становится больно внутри? Так думал я, и для проверки ещё раз ударил себя по пальцу. И опять было больно снаружи, и ничего не пришло. А пришло уже потом, когда с драгоценным грузом за пазухой выполз я из магазина на улицу и увидел маленькую девочку, которая кормила голубей. Они копошились у неё под ногами, садились на плечи и голову, трепетали перед самым лицом её. И я посмотрел на неё, а она на меня. И тогда я вдруг застонал: Боже, Боже. И показалось мне что-то, но только лишь показалось, потому что опять я ничего не услышал в ответ. Но напрасно вы смеётесь. Почему бы мне не кричать: Боже, Боже? Разве вы в детстве не разговаривали, например, с игрушками? Лучше всего — с плюшевыми мишками с грустными пластмассовыми глазами? Понятно, что не взаправду, а понарошку, но это же всё равно был внятный диалог?

Ещё я знаю, что иногда люди разговаривают с разными вещами. С телевизором, например. Я смею это утверждать, потому что с телевизором разговаривает мой сосед. Происходит это примерно так:

— Британские ученые доказали существование души, — сообщает телевизор.

— Вот ведь как… Да-а-а… — задумывается сосед и тянется за сигаретами.

— В своё время Фрейд пришёл к выводу, что имеется и негативный характер эдипова комплекса, проявляющийся во враждебности к родителю противоположного пола.

— Ну вот прямо в самое оно! —