Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

— Это и есть основные симптомы птичьего гриппа, — заканчивает телевизор.

— Вот ведь, блин — пугается сосед и замахивает стопку профилактического средства. Когда-то сосед был инженером, а сейчас работает на асфальтоукладчике. У него доброе сердце, но он давно живёт один и поэтому разговаривает с телевизором.

Но не смейтесь над ним. Некоторые вот разговаривают с животными, некоторые с насекомыми. Вот и вы наверняка тоже с кем-нибудь или с чем-нибудь разговариваете. И в этом нет ничего странного, ибо для чего нам даны язык и уши? Правда, недавно я прочитал в одной книге (да, кстати, вот ещё — некоторые разговаривают с книгами, но разнообразие книг настолько велико, что про это надо вести отдельный разговор. Например, человек, который беседует с Борхесом, может даже и не найдёт общего языка с человеком, листающим «Комсомольскую правду», ибо так велика пропасть между ними, что порой они и не подозревают о существовании друг друга. Боже, Боже, а что или кого читаешь ты?), ну так вот, я прочитал, на страницах 56 и 128, что на языке человека есть множество вкусовых сосочков, и значит, язык создан для вкуса, и что у человека ещё есть внутреннее ухо, помогающее сохранять равновесие. Так вот оно в чём дело, мысленно воскликнул я. Боже-Боже, я не слышу тебя, ибо глухо внутреннее ухо моё. И поэтому я вглядываюсь в этот мир и тщусь прочесть по нему, как по губам твоим. Но снова и снова обманываюсь и попадаю впросак. И «да» твоё я читаю как «нет», а «нет» как «да».

Вот вы опять улыбаетесь, и я даже подозреваю, почему. Потому что вы говорите себе: «Как же, наверное, глуп этот уже немолодой человек, если даже слыхом не слыхивал об инверсии или хотя бы о банальном отрицании отрицания». Но напрасно вы улыбаетесь, потому что в той умной книге про язык и про ухо были и эти слова, и я пробовал их на язык и на слух, и понял, что если «да» это «нет», а «нет» это «да», то можно просто читать всё наоборот. Тогда я рассказал обо всём соседу. «Ну ты и Ломоносов» — сказал мой сосед и возлюбил вечернюю программу новостей. Но ты, Боже-Боже, в мудрости своей не дал возгордиться мне в знании моём. И было твоё «да» то «да», то «нет». И было твоё «нет» то «нет», то «да». А чаще всего не были они ни тем, ни другим, или же были тем и другим одновременно. Ибо глухо внутреннее ухо моё, и обманывают меня глаза мои. Это всё равно, что когда смотришь на бутылку и говоришь себе, что да, пора завязывать, и что нет, ты больше не будешь пить, и что да, это твоя последняя бутылка, потому что денег всё равно нет. И эти «да» и «нет» порхают между тобой и бутылкой как чёрные и белые голуби, сбивая с мысли, а когда уже опомнишься, придёшь в себя, оглянешься — бутылка уже пуста и голуби давно улетели.

И когда я понял это, я снова бил себя по пальцам, чтобы почувствовать боль и воскликнуть: Боже! Боже! Но приходила только боль. И снова я говорил сам с собой, или с вами, надсмехающиеся надо мной, или с телевизором (этому нехитрому трюку я научился у своего добросердечного соседа. Правда, общаемся мы с разными каналами, и от этого, когда пытаемся поговорить друг с другом, у нас получается онтологическое взаимонепонимание и временное взаимонеприятие. И тогда я думаю, Божебоже, а может, и мы и с тобой смотрим разные каналы, и ты смотришь передачу про меня хорошего, доброго, непьющего, а я уткнулся в какую-то бессмысленную «жесть», и вот мы отрываем взгляды от экранов, и смотрим друг на друга, и не можем друг друга узнать или даже увидеть, ибо твой взгляд настроен на разумное, доброе, вечное, а мой совсем наоборот, и мы проходим мимо и сквозь друг друга, и только чуть-чуть ёкает моё измождённое сердце, и вспоминается вдруг, как давным-давно, Божебоженька, смотрел ты на меня глазами друга, губами девушки, сердцами матери и отца, и всё было понятно и без слов).

Но вот вы опять качаете головами над глупостью моей, потому что стало немощным сердце моё, а вы так молоды, сильны и здоровы, не только телом, но и духом. И дух ваш может дотянуться до самых небес или низринуться в глубины ада, где даже сам ад — это ли не доказательство твоего существования, Божебоже? И если не хватает у меня сил взлететь вверх, туда, где я мог бы услышать ангельское пение, то, может, смогу я низринуться до глубины, где даже мрак и немота — доказывают тебя. Ибо здешние и сейчашные дольные мрак и немота надёжно замаскированы тысячами движений, и причин, и мудрых, но чуждых мыслей. А если и есть ещё где-то девочка, что кормит с руки голубей, то её давно уже нет. Ибо вышел из магазина пьяный отец её, и увёл домой, и там бил её ни за что, и бежала она из дому, и лишали отца родительских прав, а голуби разлетелись. Но разве этого я хотел в глубинах сердца моего, где мрак и немота вопиют к тебе: Божебоже, посмотри, как уже низко пал я, пытаясь добраться до дна, потому что бескомпромиссна любовь моя, и хочет, чтобы «да» было только «да», а «нет» — только «нет». Посмотри, Боже, на измученную любовь мою, посмотри на отбитые пальцы мои, услышь мой вопль внутренним ухом своим, ибо продал я телевизор тем, смеющимся надо мной, которые думали, фарисействуя, что собираю я на выпивку, но не поняли, что не нуждаюсь я больше в телевизоре.

И вот сижу я на скамейке, и кормлю голубей, и шепчу почти неслышно: БОЖЕБОЖЕ! — в ожидании минуты, когда исцелится слух мой, и прояснится зрение моё, и девочка не сбежит из дому, а подойдёт ко мне, возьмёт за руку и скажет: «Папапапа, пошли домой». И я скажу ей: «Пошли. Смотри, какого славного мишку я тебе принёс».

Delphinidae

Раньше он думал, что когда умрёт, то непременно превратится в дельфина. Не то чтобы он верил в перерождение душ. Просто ему почему-то было приятно думать об этом. Выглядело это примерно так: вот он закрывает глаза, вот выдыхает, вот несётся сквозь чёрный туннель, вот влетает в яркий солнечный свет и бултыхается прямо в море, где уже резвятся