Избранные произведения. Том 1. Саит Сакманов - Талгат Набиевич Галиуллин

Поскольку времени в обрез, сразу приступили к трапезе. Пока старшие произносили тосты, пробовали закуски, подошло время подавать горячее, которое также поражало своим совершенством и разнообразием: приготовленная разными способами рыба, плов, бульон, шашлык, жареные баклажаны – всё беспрерывно появлялось на столе одно за другим.

Хозяин – принимающая сторона – мужчина с полноватой, но довольно складной фигурой с чёрными, как буравчики, глазками, засучив до локтей рукава белой рубашки, ни на минутку не присев, щедро угощал гостей. Функцию тамады он также взял на себя. Каждому давал слово, паузы заполнял различными анекдотами, шутками, рассказами об интересных случаях, в общем, прилагал все свои силы и способности к тому, чтобы дорогие гости не скучали.

Пулат произнёс прочувственную речь о необходимости объединиться наконец всем родственным тюркским народам, жить в мире и согласии, помогать друг другу и так далее. Для пущей убедительности голос его то повышался, то понижался, в целом трепетал от волнения.

Турок-осетин, не то влюблённый в него, не то просто бдительный, не сводил с Пулата глаз. По всему было видно, что «башкан» мюнхенских турков мастер произносить волнующие речи.

Каждый выступающий выражал глубокое сожаление по поводу того, что Саит Сакманов не смог присутствовать на этом застолье. Зуфар Робертович, по-хозяйски сняв пиджак и повесив его на крючок, обращаясь к туркам и к принимающему лицу, сказал:

– Мы с Сайтом Ярулловичем давние приятели. Если бы он знал, что я тоже буду здесь присутствовать, то обязательно пришёл бы. Жаль, конечно, что он приболел, но, оказывается, он готовит себе на смену молодёжь, давайте дадим ему слово.

Мисхат предполагал, что ему дадут слово, поэтому всё время про себя обдумывал, что бы он мог сказать. За турецко-татарскую дружбу тост был, за здоровье и счастье принимающего хозяина и всех присутствующих бокалы поднимали, за тех, кто не смог здесь присутствовать и насладиться прекрасной природой этого края, пили.

В начале своей речи Мисхат счёл нужным немного рассказать о себе, о том, чем он занимается в Германии, но основной тост он предложил за тех, в ком воплощено всё прекрасное в мире – за женщин, конечно, в первую очередь имея в виду свою жену Альфию. Уже прилично разгорячённым мужчинам этот тост пришёлся по душе. Турок-осетин пил коньяк, остальные предпочли водку.

И турки, и наши закругляться не спешили, сидели себе, наслаждаясь угощениями и компанией. Только для Мисхата, не привыкшего к таким долгим застольям, время тянулось мучительно долго. Когда через несколько часов вышли на улицу, так и ахнули. Мир вокруг будто подменили. Только что гордо сиявшее солнце закрыли серые тучи, бегущие по небу, как стадо баранов, с них уже начали падать на землю редкие капли дождя, будто соединяя землю и небо тоненькими нитями. Такое внезапное изменение природы наполнило душу Мисхата тревожным предчувствием. Но всё же он не мог представить, какие трагические события ждут его впереди.

После долгих прощаний с горячими поцелуями и объятиями, наконец, выехали в обратный путь. В «уазике», в котором Мисхат ехал с двумя турками, теперь он оказался один. Асфальт, как простуженый ребёнок, шмыгал под колёсами машины. Шофёр успел украдкой промочить горло, слишком резко тронулся с места и начал лихо мчать по извилистому асфальту. Похоже, дорога ему хорошо знакома. Видимо, не впервой привозил в эти края нужных людей.

После обильной еды и выпивки, Мисхат тоже с удовольствием расслабился и ехал в полудрёме. Начали подниматься на Услонскую гору, будто ведущую прямо в небо. Хотя до Урала и Альп ей далеко, но всё же высота внушительная. По горе машина движется спокойно, размеренно.

И тут вдруг произошло такое, что сидящие в «уазике» люди не сумели опомниться и осознать. Внезапно перед «уазиком» невесть откуда возникла грузовая машина, гружённая трубами, остановилась и стала катиться вниз. Водитель «уазика», ничего не замечая (может, задремал за рулём), по инерции продолжил своё движение вперёд и машина уткнулась в заднюю часть грузовика, туда, где торчали концы труб. Послышался скрежет, хруст. В это время слева в них врезалась ещё одна машина. В критические моменты жизни человек очень быстро берёт себя в руки. Мисхат вмиг протрезвел, проснулся и, успев перехватить руль из рук водителя, повернул его немного влево. Благодаря этому, железная труба сквозь оконное стекло, возле которого сидел Мисхат, прошла внутрь машины. Земля под машиной будто задрожала, затряслась. Послышались звон разбитого стекла, скрежет железа, бранящиеся голоса. Водители, опомнившись, наконец, поставили свои машины на тормоза. Наступила тревожная тишина. Мисхат успел только почувствовать, что его ударило по голове что-то тяжёлое. На короткое мгновение он потерял сознание. Очнувшись, ощупал рукой лицо, лоб, голову и почувстовал под рукой тёплую жижу. Не отвечая на шумные расспросы турков, на вопрос водителя: «Живой?», он посмотрел наверх в зеркало, которое так и висело на прежнем месте, как ни в чём не бывало. Собственное отражение в зеркале его сильно напугало: лоб над левой бровью был глубоко рассечён то ли железной трубой, то ли осколком оконного стекла, кожа, открыв рану, висела, как на забитом барашке, с которого только что начали сдирать шкуру. На открытой красной ране зияет дыра величиной с грецкий орех. «Надо же, под лобной костью, оказывается, ничего нет», – мелькнула в голове неуместная мысль. Только потом его охватил запоздалый страх, смешанный с чувством невероятной радости оттого, что остался жив. Позже он почувствовал страшную боль в голове, она раскалывалась, будто зажатая железными тисками. Не зря ему так не хотелось сюда ехать. Но что делать, каждый человек должен испытать всё, что ему предписано судьбой. «Хорошо, что пострадавший свой парень, не турок, не знаем, что бы мы делали тогда», – успокоили себя сотрапезники.

Зуфар Робертович сердито отчитал водителя «уазика»:

– Ты что, Азат, куда смотрел, чуть не погубил ведь парня!

– А что я мог сделать? КамАЗ, гружённый трубами, впереди меня взял и остановился, потом начал назад, на меня съезжать.

Азат, конечно, мог удар перевести на себя. Но в критических ситуациях внезапно проснувшееся от дремоты сознание и страх смерти или физического повреждения обычно спасают жизнь человека, управляющего машиной, обычно он интуитивно, подчиняясь инстинкту самосохранения, опасность перемещает на человека, сидящего рядом или сзади. Часто ведь бывает так, что пассажиры, сидящие в машине, погибают или получают тяжёлые ранения, а шофёр остаётся целым и невридимым. Вот и этот случай не стал исключением из общего правила. Кому же захочется взять на себя чужую смерть?

Тем временем подъехала милицейская машина. Началась проверка. Кто-то перевязал Мисхату голову полотенцем, приподняв болтающуюся кожу и