По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

– Он рассказывал мне… – начала Делия, но не договорила. – Помоги-ка мне открыть окно, – попросила она. – Становится жарко.

– Дайте я, – сказала Пегги. Она толкнула раму, но та не открылась, потому что была старая и рассохшаяся.

– Сейчас, Пегги, – сказал кто-то, подойдя к ней сзади. Это был ее отец. Он взялся за окно рукой со шрамом, толкнул, и рама подалась наверх.

– Спасибо, Моррис, так гораздо лучше, – поблагодарила Делия. – Я говорила Пегги, что у нее должны гореть уши. «Самая блестящая моя ученица!» – это его слова, – продолжала Делия. – Поверь, я почувствовала гордость. «Да ведь она моя племянница», – сказала я. Он не знал этого…

Так, подумала Пегги, а вот это удовольствие. Вдоль позвоночника прошла теплая волна – когда похвалу услышал ее отец. Каждая эмоция вызывала свои физические ощущения. Издевка царапала по бедру, удовольствие согревало позвоночник, а еще – влияло на зрение. Звезды смягчились, замерцали. Опуская руку, отец потрепал ее по плечу, но ни он, ни она не сказали об этом ни слова.

– Внизу тоже открыть? – спросил Моррис.

– Нет, этого хватит, – сказала Делия. – Становится жарко, – объяснила она. – Люди начинают собираться. Надо использовать комнаты ниже. Но кто это там? – Она указала на улицу.

Напротив, у тротуарного ограждения, стояла группа в вечерних нарядах.

– Кажется, одного я узнаю, – сказал Моррис, посмотрев в окно. – Это ведь Норт?

– Да, это Норт, – подтвердила Пегги, тоже выглянув.

– Что же они не заходят? – удивилась Делия и постучала по стеклу.

– Вы должны сами съездить и посмотреть, – говорил Норт. Его попросили описать Африку. Он сказал, что там есть горы и равнины, что там тихо, что там поют птицы. И замолчал: трудно было описать местность людям, которые ни разу ее не видели. Затем занавески в доме напротив раздвинулись, и в окне появились три головы. Все стали смотреть туда – на контуры голов. Смотревшие стояли спиной к тротуарной ограде площади. Деревья струили темные водопады листьев над ними. Деревья стали частью неба. Время от времени – когда их трогал ветерок – они будто начинали ковылять, шаркая ногами. Среди ветвей блестела звезда. Было тихо, уличный шум слился в далекий гул. Мимо прокралась кошка, ее глаза на мгновение сверкнули зеленью и потухли. Кошка пересекла освещенное пространство и исчезла. Кто-то постучал по оконному стеклу и крикнул: «Входите!»

– Пошли! – сказал Ренни и бросил сигару назад, в кусты. – Пошли. Надо.

Они поднялись по лестнице, прошли мимо дверей контор, мимо высоких окон, выходивших в сад за домом. Деревья в полной листве протягивали ветви на разных ярусах, листья – ярко-зеленые в искусственном свете или темные в тени – покачивались, движимые слабым ветерком. Затем новоприбывшие достигли жилой части дома, где был постелен красный ковер; из-за двери гудел хор голосов, как будто там было стадо овец. Затем наружу вырвалась музыка – танец.

– Пора, – сказала Мэгги, задержавшись на мгновение у двери. Она назвала их имена прислуге.

– А вы, сэр? – спросила горничная у Норта, стоявшего позади всех.

– Капитан Парджитер, – сказал Норт, прикоснувшись к галстуку.

– И капитан Парджитер! – объявила горничная.

Делия тут же направилась к ним.

– И капитан Парджитер! – воскликнула она, торопливо пересекая гостиную. – Как мило, что вы пришли! – Она стала жать руки – кому левую, кому правую, то левой, то правой. – Я так и подумала, что это вы там стоите на площади, – продолжала она. – Ренни я вроде узнала, а вот насчет Норта не была уверена. Капитан Парджитер! – Она мяла его руку. – Вы такой редкий гость – но весьма желанный! Так, кого вы тут знаете и кого не знаете?

Она огляделась вокруг, довольно нервно терзая свою шаль.

– Так, тут все ваши дядья, и тетки, и кузены, и кузины; и сыновья с дочерьми – да, Мэгги, я только что видела вашу милую парочку. Они где-то здесь… Правда, в нашей семье поколения так перемешаны: кузены и тетки, дядья и братья – но, возможно, это и хорошо.

Она внезапно умолкла, словно исчерпала тему. И все крутила руками шаль.

– Сейчас будут танцевать, – сказала Делия, указав на молодого человека, который ставил новую пластинку на граммофон. – Для танцев – в самый раз, – добавила она, имея в виду граммофон. – Но не для музыки. – Вдруг она стала простодушной. – Не выношу музыку из граммофона. Танцевальная – это другое дело. А молодые – вы согласны? – должны танцевать. Так оно полагается. Впрочем, танцуйте, не танцуйте – как хотите. – Она махнула рукой.

– Да, как хотите, – откликнулся эхом ее муж. Он стоял рядом с ней, свесив руки перед собой, похожий на медведя – из тех чучел, что используются в гостиницах в качестве вешалок. – Как хотите, – повторил он, качая лапами.

– Помогите мне переставить столы, Норт, – попросила Делия. – Если будут танцы, нужно освободить пространство, а также свернуть ковры. – Она сдвинула стол в сторону и тут же перебежала через гостиную, чтобы подровнять стул у стены.

Упала одна из ваз, по ковру потекла вода.

– Не обращайте внимания, не обращайте – это пустяки! – закричала Делия, изображая безалаберную ирландскую хозяйку. Однако Норт наклонился и стал вытирать воду.

– И куда ты денешь этот носовой платок? – спросила Элинор. Она подошла к ним в своей текучей красной накидке.

– Повешу на стул сушиться, – сказал Норт и удалился.

– А ты, Салли, – Элинор направилась к стене, чтобы не мешать танцующим, – будешь танцевать? – Она села.

– Я? – Сара зевнула. – Я хочу спать. – Она опустилась на подушку рядом с Элинор.

– Но на приемы ходят не для того, – засмеялась Элинор, глядя на нее сверху, – чтобы спать! – Она опять увидела картинку, которую представила себе, говоря по телефону. Но ей не было видно лица Сары – только макушку.

– Он у тебя ужинал, да? – спросила Элинор, когда Норт проходил мимо с носовым платком в руке. – И о чем вы говорили? – Элинор опять увидела ее сидящей на краешке стула, качающей ногой, с пятном сажи на лице.

– О чем говорили? – повторила Сара. – О тебе, Элинор. – Мимо них все время кто-то проходил, задевая их колени; начинались танцы. От такого зрелища слегка кружится голова, подумала Элинор и откинулась на спинку.

– Обо мне? А что обо мне говорить?

– О твоей жизни, – сказала Сара.

– О моей жизни? – повторила Элинор. Пары начали медленно кружиться, двигаясь мимо них. Кажется, это фокстрот, предположила она про себя.

О моей жизни, думала Элинор. Странно, второй раз за вечер кто-то говорит о моей жизни. А у меня не было никакой жизни. Жизнь – это то, что творят, чем распоряжаются – семьдесят-то