По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

было слово «аденоиды» – хорошее слово, решил он про себя, отделив его от контекста; слово с осиной талией, перетянутое посередине, с твердым, металлически блестящим брюшком, это слово особенно хорошо для описания насекомого… однако в этот момент приблизилось нечто очень массивное, состоявшее главным образом из белого жилета, в черном ободке. Над ними навис Хью Гиббс. Норт вскочил, чтобы уступить ему кресло.

– Милый мальчик, ты думаешь, я сяду на это? – произнес Хью, у которого хилое сиденье, предложенное Нортом, вызвало презрительную усмешку. – Ты уж найди мне что-нибудь, – он огляделся вокруг, прижав руки к бокам, – более существенное.

Норт подвинул ему пуф. Хью осторожно опустился на него.

– О-хо-хо, – проговорил он, садясь.

Норт услышал, как Милли откликнулась: «Так-так-так».

Вот к чему сводятся тридцать лет существования в качестве мужа и жены: о-хо-хо – так-так-так. Похоже на нечленораздельное чавканье скотины в стойле. Так-так-так – о-хо-хо, как будто топчутся на мягкой влажной соломе в хлеву, как будто возятся в первозданном болоте – плодовитые, жирные, полубезмозглые, думал Норт, рассеянно слушая добродушное бормотание, которое внезапно затопило все вокруг.

– Сколько ты весишь? – спросил дядя Хью, смерив Норта взглядом. Он осмотрел его с ног до головы, точно лошадь.

– Мы должны взять с тебя обещание приехать, – добавила Милли, – когда мальчики будут дома.

Они приглашали его погостить в Тауэрсе в сентябре, чтобы принять участие в охоте на лисят. Мужчины охотятся, а женщины – Норт посмотрел на свою тетку так, будто она могла разродиться прямо здесь, – женщины рожают бесчисленных детей. Их дети рожают новых детей, и у этих новых детей – аденоиды. Слово повторилось, но теперь оно не вызвало никаких ассоциаций. Он рухнул, они повергли его своей массой; даже имя на карточке в его кармане потухло. Неужели с этим ничего не поделаешь? – спросил он себя. Тут нужна только революция, не меньше, решил он. В голову полезли оставшиеся с войны образы взрывчатки, подбрасывающей вверх горы земли, вздымающей древовидные земляные тучи. Но это все белиберда, думал он, военная белиберда, белиберда. «Белиберда» – слово Сары, оно вернулось к нему. Так что же остается? Его взгляд поймала Пегги, стоявшая и говорившая с неизвестным мужчиной. Вы, врачи, ученые, подумал Норт, почему вы не можете бросить в бокал маленький кристаллик, такой иглистый-искристый, чтобы они его проглотили? Здравый смысл. Разум. Искристо-иглистый. Но станут ли они его глотать? Он посмотрел на Хью. У того была манера надувать и сдувать щеки, говоря свои «о-хо-хо» и «так-так-так». Проглотишь или нет? – мысленно спросил он у Хью.

Хью опять повернулся к нему.

– Надеюсь, теперь ты осядешь в Англии, Норт, – сказал он. – Хотя, наверное, в тех краях жить неплохо, а?

И они обратились к теме Африки и нехватки рабочих мест. Воодушевление Норта иссякало. Карточка больше не излучала образы. Падали мокрые листья. Они падают, падают и покрывают все, шептал он про себя, глядя на свою тетку – бесцветную, если не считать бурого пятна на лбу, и волосы у нее бесцветные, лишь одна прядь будто измазана желтком. Наверное, все ее тело мягкое и выцветшее, как начинающая гнить груша. А Хью, положивший свою большую руку на колено Норту, он облеплен сырыми отбивными. Норт поймал взгляд Элинор. В нем ощущалось некоторое напряжение.

– Да, как они все испортили, – говорила она.

Но из ее голоса исчезла глубина.

– Повсюду новые виллы, – говорила Элинор. По-видимому, она недавно была в Дорсетшире. – Маленькие красные виллы вдоль дороги, – продолжала она.

– Да, что меня поражает, – сказал Норт, заставив себя поддержать ее, – это как вы испортили Англию в мое отсутствие.

– В наших краях ты найдешь не слишком много перемен, Норт, – сказал Хью с гордостью.

– Да, но нам повезло, – добавила Милли, – у нас там несколько крупных имений. Нам повезло, – повторила она, – если не считать мистера Фиппса, – она едко усмехнулась.

Норт очнулся. Она говорит всерьез, подумал он. Ее ехидство придало ей подлинности. Настоящей стала не только она: вся их деревня, большой дом, малый дом, церковь и круг старых деревьев предстали перед ним совершенно реально. Он был не против пожить у них.

– Это наш священник, – объяснил Хью. – По-своему неплохой малый, но слишком близок к католичеству. Свечи и все такое.

– А его жена… – начала Милли.

Элинор вздохнула. Норт посмотрел на нее. Она засыпала. Остекленелый взгляд, застывшее выражение лица. В какое-то мгновение она была ужасно похожа на Милли, дрема выявила семейное сходство. Затем она широко раскрыла глаза, усилием воли не давая векам опуститься. Но она явно ничего не видела.

– Ты должен приехать, и увидишь, как будет хорошо, – сказал Хью. – Как насчет первой недели сентября? – Он раскачивался с боку на бок, как будто его добросердечие перекатывалось в нем. Он был похож на слона, который собирается встать на колени. А если он встанет на колени, как он поднимется обратно? – спросил себя Норт. И если Элинор заснет и захрапит, что мне тогда делать, если я буду сидеть между колен у слона?

Он огляделся, ища повода уйти.

В их сторону шла Мэгги, не ведая, что ее ждет. Они увидели ее. Норту очень захотелось крикнуть: «Берегись! Берегись!» – потому что она находилась в опасной зоне. Длинные белые щупальца, которые бесформенные твари распускают по течению, чтобы ловить себе еду, затащат, засосут ее. Всё, они ее увидели: она обречена.

– А вот и Мэгги! – воскликнула Милли, поднимая взгляд.

– Сто лет тебя не видел! – сказал Хью, пытаясь приподнять себя.

Мэгги пришлось остановиться и вложить свою руку в бесформенную лапу. Норт встал, истратив на это последнюю каплю энергии, которая осталась в нем от адреса в жилетном кармане. Он уведет Мэгги. Он спасет ее от семейной заразы.

Но она не обратила на него внимания. Она стояла на месте, отвечая на приветствия, сохраняя полное самообладание, – как будто используя специальный набор снаряжения для экстренных случаев. О господи, сказал себе Норт, она не лучше их. Она покрыта коркой неискренности. Они уже говорят о ее детях.

– Да, это тот малыш, – говорила Мэгги, указывая на юношу, танцевавшего с девушкой.

– А дочь, Мэгги? – спросила Милли, оглядываясь вокруг.

Норт заерзал. Это заговор, понял он. Это каток, который все сглаживает, стирает, обкатывает до безликости, придает всему одинаковую округлость. Он прислушался. Джимми был в Уганде, Лили была в Лестершире, мой мальчик, моя девочка… – вот что они говорили. Но им не интересны чьи-то дети, кроме своих, заметил он. Только свои, их собственность, их плоть и кровь, которых они будут защищать, выпустив когти в своем болоте, думал он, глядя