История одной апатии - Сергей Переверзев

Если все-таки нужно было двигаться, он начинал движение с опозданием. Как бы подумав. Так же, подумав, он мог и остановить движение на середине. А если продолжал, то двигался еще медленнее. Так двигается задумчивый мечтательный человек.

Мечтать Андрей Викторович не умел, а двигался так, как будто умел.

И мимика. Она у него почти отсутствовала. Такие лица бабушка Андрея Викторовича называла «морды-лопаты».

И взгляд как у акулы. Не злой. Просто немигающий. Чтобы не двигаться.

С другой стороны, все, что делало Андрея Викторовича незаметным, подчас обращало на него всеобщее внимание.

«Ух, какой плечистый!» – порой думал или даже говорил какой-нибудь пожилой мужчина. Потому что молодой сказать такое не решался. И какая-нибудь дама под это замечание жмурила глаза, как кошка.

Или его молчание.

Один из сотрудников, молча уволенных Андреем Викторовичем, как-то ворвался в его кабинет и принялся орать. Целью он себе поставил высказать Андрею Викторовичу все. То есть это был бесцельный крик. Но очень яростный.

Уволенный даже разбрызгал слюну изо рта.

Андрей Викторович молча смотрел ему на лоб. Весь разговор, если это так можно назвать, смотрел.

Говорящий сначала кричал и двигал руками, пытаясь нависнуть над Андреем Викторовичем. Потом, случайно зацепившись взглядом за немигающие глаза, отступил назад и перестал махать руками. Потому что прикрыл ими какое-то свое самое незащищенное место. Потом снизил голос, как бывает, когда кто-то скажет громкое слово при спящем человеке, на него цыкнут, и он продолжает говорить, но уже старательно демонстрируя тишину. А потом поперхнулся слюной, потому что перестал плеваться, опустил голову, смутился и встал у двери.

Андрей Викторович в этот момент показал ему свое обычное запоздалое движение. Он наклонил немножко голову набок, как собака, которая увидела что-то интересное, и не спеша, плавно и контролируемо, даже с видимым напряжением отдельных мышц, закинул ногу на ногу, немного откатившись на кресле от стола. Даже не закинул, а положил. В наступившей тишине это его движение выдало себя поскрипыванием колесиков.

Увольняемый, еще больше смутившись, спросил разрешения уйти. Андрей Викторович, немного подумав, кивнул.

– Страшный человек, зря я его потревожил, – рассказывал уволенный через два дня на собеседовании конкуренту Андрея Викторовича.

Конкурент настолько испугался, что на всякий случай не стал его нанимать.

Да и вообще, в городе неспешное движение скрывает, позволяет слиться, например, с пробкой на Садовом кольце. Но только если это все-таки движение.

А вот отсутствие движения или отсутствие суеты в городе выделяет, обращает на себя внимание. Как, например, запертая дверь без ручки в очень оживленном коридоре, где много дверей и все с ручками. Каждый прохожий заметит ее и подумает: «Зачем надо было дверь тратить зазря?» Но ведь заметит.

Так и Андрей Викторович постоянно попадал в свет софитов.

На заседании правления генеральный директор вкинет какой-нибудь вопрос сидящим вокруг него рыцарям круглого стола, которые руководят всяческими направлениями. Никто не ответит. Тогда все, и сам генеральный директор, поворачиваются к Андрею Викторовичу и ждут, пока он подумает. Он вроде бы тоже еще пока на вопрос-то не ответил, но всем становится ясно: он уже знает, что делать. Потому что он величественно не двигается.

Благодаря этому сложилось общее мнение, что он очень умный. И возможно, даже талантливый.

Все эти штуки Андрей Викторович вытворял не специально. Не были они и какой-то частью его характера, особенно той, которую можно проанализировать, чтобы сделать выводы о его личности.

Нет. Просто все эти штуки сами проявляются в поведении человека, если ему все равно. А так как все равно Андрею Викторовичу было всегда, эти штуки и были с ним всегда.

Он не обращал внимания на большую часть происходящего вокруг, не испытывал эмоций по этому поводу и уж тем более не запоминал ничего особенного. Он лишь оценивал целесообразность. Поэтому и задумывался.

Даша смешно двигала губами, когда говорила. А когда улыбалась, была, как это называют, восхитительна.

Андрей Викторович не мог подобрать этому названия и просто смотрел.

Улыбалась она так, как улыбаются некоторые девушки. Тянула в улыбке уголки губ не наискосок вверх, а в стороны, поэтому губы растягивались по зубам. Эта улыбка могла бы показаться напряженной, если бы не была искренней.

Она то говорила, то улыбалась. А иногда и говорила, и улыбалась. Андрей Викторович следил за этим, затаив дыхание.

Он сам пока не замечал, что делает. А если бы заметил, удивился бы. Ведь сидящий перед ним человек еще вчера даже не имел шанса попасть в его записную книжку.

Глаза Андрея Викторовича обычно фиксировали женскую фигуру и относили ее к одному из трех стандартов: толстая, худая, спортивная. Женскую одежду по тем же принципам классифицировали как обтягивающую, размахайку и строгую. Женский рост глаза Андрея Викторовича не выделяли, если этот рост не превышал его собственного.

Женские прически соответствовали понятиям «длинная» и «короткая», а по цвету – «светлая» и «темная». Лысых Андрей Викторович отмечал отдельно, чтобы забыть поскорее.

Вот и все.

В данном случае глаза Андрея Викторовича, как только обнаружили живое существо на горизонте, классифицировали его как «спортивная, обтягивающая, длинная, светлая». Но сам Андрей Викторович почему-то не забыл это существо тут же.

Хуже. Он притаился и стал следить. И ничего не мог с собой поделать.

Даша сидела, поставив локти на стол и водрузив подбородок на ладошки. Спину она изогнула обратной дугой. Не как кошки, когда злятся, а в другую сторону. Колени соединила и легким, чисто женским движением сдвинула немного вбок.

Указательным пальцем она изредка щупала нос, немножко морщилась и исподлобья с короткой улыбкой поглядывала на Андрея Викторовича.

Почему он ее не запомнил сразу на том совещании?

Видимо, очень силен был эффект трех шибздиков.

Кстати, о шибздиках. Чем, интересно, закончилась та история? Наверное, не закончилась. Потому что никто ему не говорил, что они умерли. А ведь только так истории по-настоящему заканчиваются. А раз никто не написал, что с тремя шибздиками в Апатитах что-то случилось, значит, их история продолжается.

Андрей Викторович обратил внимание на непривычную борьбу внутри себя.

Часть его, обычная, регулярная часть – он даже не думал, что это часть, он думал, что это он весь такой, – привычно размышляла и подсчитывала. И еще задавала всякие вопросы. Иначе зачем бы он вспомнил о шибздиках?

А вторая, непривычная часть – он и не знал, что она в нем существует, – о чем-то размечталась. Он не мог понять, о чем, но именно эта часть запомнила имя Даши и занесла его в книжку. Именно она замечала, как