Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

– А деньги есть у тебя? – осторожно осведомился Гриша. – Ты мне и так должен две тысячи уже.

– Не кипишуй, – Андрей запанибрата похлопал Гришу по спине, – я же сказал, отдам. У меня трудные времена сейчас. – Он выудил из нагрудного кармана ментоловый вейп и, затянувшись, выпустил красивое облако.

– У всех трудные времена, – не унимался Гриша, – но брать новые долги, пока не отдал предыдущие… Поешь дома, свари макарон.

– Сегодня особый повод. – Андрей мотыльково – она едва почувствовала – коснулся ладонью талии Наташи. Это был настолько деликатный и невинный жест, что смущаться было нечего, но она смутилась.

– У тебя всегда – повод. Либо пива выпить, либо пожрать всласть, главное – не на свои.

– Праздник всегда со мной, – ухмыльнулся Андрей.

– Ты просто раздолбай, – заключил Гриша.

– Да, я такой, – просто согласился Андрей.

За препирательствами дошли до вагончика с шавермой. Воздух возле него казался густым, будто соус. От обалденного аромата у Наташи, съевшей на завтрак милостиво одобренные внутренним голосом обезжиренный йогурт и зерновой хлебец, закружилась голова. Рот наполнился слюной… В воображении всплыл вкус поджаристого лаваша, чуть хрустящего при надкусывании, аппетитной поджаристой курочки, свежей зелени. В этот момент Наташа испытывала к шаверме такое вожделение, такую неимоверную нежность, какие описывают в дамских романах.

– Тут лучшая шава в городе, – объявил Андрей. И Наташа готова была с ним согласиться. – Я угощаю, – обратился он к ней, сделав движение рукой в сторону вагончика, – выбирай. Советую острую с ананасовым соусом. Огонь.

Он выудил из нагрудного кармана пятьсот рублей. Розоватая купюра изящно дрогнула на ветру, и это был такой жест, нарочитый, очевидно, но притом до того очаровательный, трогательный…

– Кутишь, а долги не отдаешь, – желчно прокомментировал Гриша.

– Достал уже, душнила. Так любишь деньги? Смотри.

После долгих попыток Андрей выловил из нагрудного кармана (воистину бездонного!) зажигалку. Пощелкал, покуда не появилось пламя… и поджег пятисотку.

Гриша открыл рот. Несколько мгновений стоял неподвижно, гипнотизируя глазами край купюры, который неторопливо, фигурно обгрызало пламя.

– Лучше мне отдай! Отдай! Не жги, – наконец крикнул он и сделал шаг в сторону Андрея, намереваясь вырвать купюру. – Ненормальный!

Андрей отступил от него.

– Мои деньги. Хочу сжечь и сожгу. А ты смотри и мучайся.

Сцена из классики. Гриша злобно скривился, постучал пальцем по виску, глядя на Андрея, и зашагал прочь широким шагом. Мокрые вишни темных глаз Умара плавали в глубоких глазницах – он наблюдал происходящее от начала до конца, но ничего не говорил, и даже не было ясно, на чьей он стороне. Вероятно, событие оказалось слишком емким для его словарного запаса.

– Кстати, подвезешь? – Андрей кивнул в сторону Наташиной машины. – У меня на автобус не хватит.

Она оторопела:

– Ну ты… даешь. Зачем тогда те пятьсот рублей сжег?

– А ты не видела? Разве не заценила, какое у того чувака было выражение лица? Я ведь его поимел, да? Уделал?

Клочок купюры у него в руке еще дымился. Пламя задул ветерок.

– А если я откажусь тебя подвозить? – спросила Наташа.

– Пешком пойду. Оно того стоило. Не деньги ведь имеют значение, понимаешь, а чувства. Люди платят не за дорогие вещи – квартиры, машины, рестораны, – они платят за те чувства, которые им дает обладание вещами, на самом-то деле…

Теперь Наташа могла рассматривать Андрея. Она уже не испытывала той неловкости, что в период острой своей влюбленности, ухватывая быстрыми взглядами то линию лба, то форму скул, то изгиб века…

Она заметила, что зубы у него испортились. И ощутила грусть. Наташе стало до странного жаль этих зубов, их исчезнувшей, ускользнувшей красоты, которую она помнила. Какие они были – мелкие, ровные, с нежными краями – лаконичное и цельное, совершенное высказывание природы… У всего есть цена. И великолепная зрительная память, та самая, что составляла талант Наташи, позволяя ей рисовать, не имея перед собой натуры, уметь передать сходство, несколько раз взглянув на человека, сейчас приносила ей боль. Тот Андрей, каким она его помнила, никак не мог быть у нее изъят: в этом крылась прекрасная тоска, золотая му́ка художника, нерушимая тайна его отношений со Вселенной. «…Ибо время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии».

Наташа обещала себе, что больше не будет рисовать. Но перестать думать художественно она не могла.

Летом после восьмого ездили купаться на карьер. У Наташи были месячные, и она осталась на берегу одна. Зачем поехала? За компанию с Ирой. И еще (этого никто не знал, конечно) – потому что поехал Андрей.

Сидя на берегу карьера, обсыпая ноги от нечего делать мелким песком, любуясь, как он стекает по коже, Наташа наслаждалась ощущением собственного бытия. День стоял истинно господний: тихий и ясный, мелкие облачка зависали над линией горизонта…

На Андрея смотрело солнце, согревая маленькие волоски на плечах, чуть светящиеся. Мокрые красные плавки наклеились на миндальный загар.

Под прикрытием ладони, приложенной козырьком ко лбу, на Андрея смотрела Наташа.

Серый песок. Серебристые отблески на воде – танец жидкого стекла. Светящаяся граница облака, контур, нить. Андрей стоял, не стесняясь ни солнца, ни Наташи.

Она смотрела на него. И они оба в тот день совсем не думали о том, что может быть что-то стыдное в этой сцене: сидящая на песке девчонка смотрит на парня в красных плавках, только вышедшего из воды. Их души были совсем юными, такими же господними, как облачка на краю небес…

Гадкая история с письмом пока безопасно витала, вилась над ними, вместе с остальными возможными вариантами будущего, равнозначными и бесправными, точно мухи.

Удивительное чувство настигло Наташу. Оно было похоже на грусть, но грустью не являлось. Оно напоминало нежность, но для нежности недоставало повода. Оно было сладким, но от него хотелось плакать…

Наташа вдруг поняла отчетливо: Андрей, каким она видит его сейчас, ослепительный в своих молодых мурашках, красных плавках, с песчинками, приклеившимися к коже, – такой Андрей нигде больше не существует, только в ее воображении, – образ исчезнет, стоит ей сморгнуть. И в этом знании была и горечь, и радость, и беспомощность.

Так Наташа впервые испытала вдохновение. Но она еще не знала, что это оно.

– Благодарю, что подвезла. Может, зайдешь?

У Наташи сложилось ощущение, что ее использовали как такси. И еще – будто ее обманули. Она не знала, чего ждала от этой встречи, но явно не того, что вышло. Даже людям, не особо разбирающимся в психологии, известно слово «гештальт». Уж слишком модным одно время было это понятие.

Нынешний Андрей взволновал Наташу, но не как мужчина – она усердно