Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

земли, капель на листьях, розовых метелок иван-чая, пятнистых березовых стволов, молодой хвои, солнечных нитей – любовь всей Вселенной, и главное – любовь матери. Мать, приседая на корточки, ставит Наташу между своих коленей, чтобы показывать ей грибы. От нее пахнет сыром со взятых в лес бутербродов, чаем из термоса и нежностью… безграничной нежностью. Наташа греется в ее лучах. Наташа неизреченно, запредельно счастлива. Наташа в раю. Рай полнится шорохом прошлогодних листьев, блеском солнца сквозь кроны деревьев, запахами грибов и мха… «Зачем, Господи, ты дал мне сначала самую большую в жизни человека, необъятную любовь, а потом отнял? Господи, зачем?»

Наташа достала телефон. На экране светилось непрочитанное сообщение от Славика с контактом нового психолога. Наташа вздохнула. Денег не напасешься. На всякий случай, больше из любопытства, чем серьезно, загуглила слово «шибари».

Сначала она недоумевала, глядя на полуобнаженные или обнаженные женские тела, причудливо перетянутые веревками. Потом возмущалась. Потом ужасалась. Потом снова удивлялась. И ужасалась. И возмущалась… По кругу. И на каком-то – дцатом круге вдруг начала видеть красоту. Замысел. Цель. Веревки лежали на коже не абы как: они образовывали удивительные узоры – сеточки, жгуты, ромбы, зубчики, кольца… Это было похоже на крупное кружево, сплетенное на теле, составляющее с ним единое пленительное целое…

Наташа нашла снимки девушек, подвешенных за ноги, – с ее точки зрения, это были наиболее жуткие варианты – но, как ни странно, смотрелись они весьма эстетично; у некоторых моделей волосы становились частью обвязки. Встречались и девушки, подвешенные полулежа или сидя, будто в гамаке или на качелях.

– Ты что тут делаешь? Почему ко мне не заглянула?

Наташа вздрогнула, услышав голос Егора. Она даже не успела удивиться, что он делает в этом крыле института. Он подошел и снял ее с подоконника.

Наташа попыталась смахнуть с экрана вкладку, но не успела.

– Что за ерунду ты там смотришь? – округлил глаза Егор. На экране, как назло, зависла девушка, подвешенная за ногу. – Дьявольщина какая! Помню, смотрел ужастик Романа Полански «Девятые врата». Так вот, там картины, где человек за ногу висит, Люцифер рисовал.

– Это называется «шибари», – сказала Наташа.

– Господи, чего только люди не выдумают от нечего делать! Я вот утром встаю, голова у меня занята, я иду в институт, мысленно строю план на день; у меня растут параллельно несколько линий культур, я думаю, что еще с ними сделаю, мне надо каждую генетически модифицировать, подвергать воздействиям, сопоставлять результаты… Некогда о ерунде думать! А есть люди скучные, пустые. Мысль у них плавает, как говно в пруду, повинуясь рандомным течениям. Типа мода, мейнстрим… А цели никакой нет. Нет разумной цели, понимаешь? Легко такого человека с толку сбить. Пожалуйста, не будь таким человеком. Я же люблю тебя. – Егор привлек к себе Наташу, погладил по спине, поцеловал в макушку. Ее долбануло мучительным флешбэком: так делала обычно, прочитав нотацию, ее мать.

Утраченное, что мы не можем отпустить, возвращается к нам. «Ты продолжаешь относиться к матери как к живому человеку, – говорила психологиня Виорика. – Что-то ей доказываешь, полемизируешь с нею, исполняешь ее волю. Нужно очиститься. Принять свою скорбь. Осознать ее до конца. Прочувствовать боль потери во всей ее неописуемой силе, поплакать, пореветь, повыть, если сердце просит. И начать жить без матери. Совсем без. Повзрослеть. Не искать в других людях замену ей. Перестать следовать ее советам. Перестать оглядываться на ее мнение. Ты до сих пор идешь с ней за руку».

– Георгий Алексеевич говорил кому-то у себя в кабинете, что я тупая, – сказала Наташа сухим голосом, – что у него полно других аспирантов, которых он защитил бы давно, если бы не обещал моей матери обо мне позаботиться.

– Ну и что? Радуйся! Научруки перманентно клянут своих аспирантов. Это нормальная история.

– Если бы ты слышал… Как он это сказал… Понимаешь, я безнадежна, с его точки зрения!

– Я тебе говорил, что надо уделять больше внимания науке, не распыляясь на всяких художников, вылепляющих ночами черт-те что. Говорил же?

– То есть ты хочешь сказать, это я во всем виновата? В том, что меня сначала заставили заниматься тем, к чему у меня нет ни прилежания, ни таланта, а потом унижают за то, что я не достигла в этом высот?!

– Натусь, потише, тут же все нас знают. – Егор попытался снова обнять жену.

– Ты считаешь, что я виновата… – Наташа приложила ладонь к лицу, слезы подступали, и она уже чувствовала их солоноватый привкус. – Ты прав… А кто еще виноват?

В Наташин телефон, лежащий в кармане джинсов, глухо ткнулось сообщение. В азарте спора никто этого не заметил.

– Натусь, я всегда думал, что ты искренне интересуешься биологией! Это же такая прекрасная наука. Почему бы тебе не попробовать полюбить ее?

– Попробовать полюбить? Как ты себе это представляешь? Заставить себя? Полюбить насильно? Это какой-то средневековый брак получается. Пихнули полузнакомых девушку и юношу в одну комнату – да любите друг друга!

– Натусь, потише… В кабинетах люди работают. Что они о нас подумают?

– Правду! Пусть правду думают! Полюби биологию! Ты совсем как моя мать. Она испортила мне жизнь. А ты продолжаешь! Продолжаешь портить!

«Я приняла свою скорбь, я плакала, я много плакала…» – говорила Наташа. «Плакать недостаточно. Нужно простить», – отвечала психологиня Виорика.

– Давай я отведу тебя домой. Думаю, тебе просто нужно как следует отдохнуть. Позвоню маме. Она оставит у себя Алёшу до завтра. Ребенок и диссертация – действительно тяжело, я понимаю…

– Ты побудешь со мной?

– Я провожу тебя.

– Почему не останешься?

– Рабочий день до пяти, ты же знаешь. Мне сегодня нужно еще доделать кое-что…

– Культуры выросли? – спросила Наташа с горькой усмешкой.

– Ты только не обижайся. Сама ведь знаешь, в микробиологии счет идет на часы, и если упустить момент, то все может пропасть. Итоги недельной работы пойдут коту под хвост.

– А если я туда пойду – это так, ерунда?!

– Натусь, ну что ты говоришь такое… Успокойся, пожалуйста.

Наташа всегда ненавидела слово «успокойся». Ничуть оно не успокаивает, лишь сильнее злит. Мать тоже всегда советовала ей успокоиться. Как будто можно сделать это по команде. Когда тебя заперли в комнате. Когда заставляют готовиться к экзаменам на биофак. Когда выбросили в мусоропровод все твои рисунки.

«Как простить человека, которого уже нет?» – «А как ты прощаешь живых?» – спросила психологиня Виорика. «Живой может исправить ошибки. А мертвый? Он сказал свое последнее слово. Его поступки застыли навсегда, как травинки в янтаре. И ничего не изменить».

– Я разрешаю тебе сегодня не готовить, закажем суши.

Наташа немного смягчилась. Если Егор предлагает