Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

Подняться на четвертый этаж института – все равно что взойти на гору. Широкие и высокие лестничные пролеты вышибают дыхание.

Наташа остановилась перед приоткрытой дверью кабинета научного руководителя. Выровнять пульс, погасить румянец.

– Да она ничего не знает, понимаешь.

Наташа занесла руку, чтобы постучать, но непреодолимое любопытство заставило ее замереть.

«Неужели это про меня?»

Георгий Алексеевич продолжал:

– Тяжелый случай. Практически всю работу за ней переписывал, каждое предложение. Она как будто в облаках витает. Говоришь ей, втолковываешь, а она потом опять те же ошибки делает. Как будто и не объяснял.

– Вы очень добры к Наталии.

– А что мне остается? Я обещал Леночке позаботиться о ее дочери. Бедняжка! Проклятый рак. До сих пор не могу поверить. Кажется, вот сейчас она войдет, брякнет на стол коробку печенья, как она любила, и скажет: «Ну что, заработались? Может, чайку?» Сорок шесть лет всего. Только из уважения к ее памяти. Только из уважения. В девяностые бродили мы с нею, помню, белой ночью, полуголодные студенты, по городу. Я подарил ей мокрую сирень, нагло сорвав в палисаднике. Эх, молодость. Чуть было не поженились. Только из благодарности за прошлое. У меня полно других аспирантов, более умных и расторопных. Давно бы их защитил… Но.

Наташа приросла к линолеуму.

– У Наталии есть свои достоинства. Она исполнительная, обязательная, аккуратная.

– Она не ученый! Знаешь, всегда видно, если человек по адресу пришел в аспирантуру – глаза у него горят! А у нее вид все время какой-то отрешенный. Энтузиазма не больше, чем в дохлой рыбине. По течению плывет и все. Скажешь – сделает. Не скажешь – сто лет не догадается. А хороший аспирант задачи с языка снимает. Не успел поручить – он уже сделал…

Наташа попятилась назад, стараясь ступать бесшумно. Летняя ночь: завораживающие сиреневые, розовые, золотые оттенки холодных облаков, пустые улицы, «и светла адмиралтейская игла», и мамины «июневые кудри» треплет невский ветерок, и мокрая сирень лежит на коленках, обтянутых блестящим капроном. Невесомое, волшебное, неизреченное нелепо и случайно инвестировано было в сто тридцать страниц Наташиной кандидатской диссертации тридцать лет спустя.

И горше всего то, что, как выяснилось, это никому не нужно. Ни Наташе, мечтающей рисовать и кое-как вымучившей из себя работу, ни Георгию Алексеевичу, обреченному возиться с бестолковой, а главное, немотивированной аспиранткой, ни матери, Леночке с июневыми кудрями, которой, увы, не нужно уже ничего.

Сбегая по лестнице, Наташа столкнулась со Славиком. Ей не хотелось никого видеть, в особенности коллег; с огромным усилием она преодолела смятение, чтобы надеть приветливое лицо.

– Что случилось? – спросил Славик. Видимо, лицо все-таки село плохо. Как платье после неудачной стирки. Наташа не успела ответить. Ей повезло: Славик выдумал и озвучил свою версию: – Диссер дописываешь? Помню, каким депрессняком меня накрыло. Перечитывал, думал: господи, боже мой, какую я ерунду понаписал… Хотелось все переделать. Пошли к нашим поздороваться.

Наташе пришлось проследовать за Славиком в знакомую техническую комнату рядом с виварием, где, по обыкновению, коллеги тренировали крыс.

– Смотрите, кого я привел! – возопил жизнелюбивый Славик, распахнув дверь. Аля, Ульяна и Демьян, покивав вошедшим, снова обратили взоры на баки. Крысы плавали по кругу – словно кончики стрелок в часах, они приносили время в эту маленькую комнату возле вивария своим монотонным движением. Они олицетворяли непрерывность, цикличность всего сущего. И бессмысленность.

– Ты чего такая кислая? – спросила Аля.

– Я не кислая. Просто немного не выспалась…

– Садись, передохни. Давай чайку тебе налью, – предложил Славик, – а то реально какая-то ты бледная. Тут все свои, не стесняйся. Поможем, если что.

– Денег, что ли, не хватает? – спросил Демьян.

– Ты болеешь? – уточнила Ульяна.

– Выглядишь вроде ничего. Даже не поправилась. – Аля смерила Наташу оценивающим взглядом. – Может, у тебя послеродовая депрессия?

– Я в норме, – буркнула Наташа.

– Все так говорят. Послеродовая депрессия – страшная штука. Потому что ты ее даже не чувствуешь. Думаешь, устала просто от ора, от бутылочек, от памперсов. Думаешь, отдохнешь – и все ок станет. А потом просто выходишь погулять через окно. Ты смотри. Особенно подвержены женщины активные, работающие, с высшим образованием. Я потому и рожать боюсь. А денег, Дёма, никогда не хватает. И всем.

Славик сбегал, принес чашку чая. Из лучших побуждений, разумеется. Наташа не хотела этот чай. В одной из соседних комнат помещался виварий, и, несмотря на несколько запертых дверей, его запах, приглушенный, растворенный в сквозняках, но все же ощутимый – во всяком случае для Наташи – не оставлял аппетиту шансов. Призрак чудовищной вони витал над чаем, не давая его пригубить. Наташа думала, что если она когда-нибудь попадет в ад, то пахнуть там будет не серой, а вот так, именно так, как здесь, – прелыми опилками, вареной рыбой и экскрементами крыс. Более отвратительного запаха просто нет.

Внезапная пауза в разговоре позволила услышать тихий плеск воды в баках. Не останавливаясь, плавали по кругу бедные подопытные животные. Спасали свои маленькие жизни от неминуемой гибели. Силы преодолевать трудности дает видимая цель. Если бы крыса, плывущая в баке, знала свое грядущее, вряд ли стала бы она до полного изнеможения бить по воде лапками…

Аля ловко подцепила крысу рукой в резиновой перчатке и посадила на тряпки. Очередной цикл плавательных упражнений закончен. Это знает Аля. Но крыса не знает. И новый круг опять станет для нее борьбой за существование. Столь же напряженной, столь же безнадежной.

– А были крысы, которые тонули? – спросила Ульяна.

– Конечно, – ответил Демьян, – у меня вчера только утонула. Любовь Ивановна делала ей искусственное дыхание.

– Ты жестко с ними, – сказала Аля, – ждешь, когда сил совсем уже не останется, и крыса ко дну пойдет. Я раньше достаю.

– Ты их жалеешь. А суть эксперимента как раз в том, чтобы утомление было предельным.

– Ну не могу я как ты, – отмахнулась Аля, – не могу, и всё. Страшно мне. Вдруг она утонет, а оживить не удастся?

Наташе снова вспомнилась «Песнь льда и огня»: жрецы Утонувшего бога утапливали и оживляли адептов своей веры. Почему-то именно это произведение ложилось на быт научно-исследовательского института в ее воображении гладко да ладно, как Есенин на музыку.

– Жертва науке, – усмехнулся Демьян.

– У меня есть знакомая, – сказал Славик, – недавно у нее была депрессуха. Прямо совсем жесткая. Она развелась, работу потеряла, годы к сорока катят… В общем, весь букет. Так вот, ей помог чувак один. Она рассказывала, совсем чудной. Он лечит только девушек. Причем