Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

это, значит, его душа действительно преисполнилась сострадания. Суши заказывались по большим поводам. Прижучить свою внутреннюю жабу и раскошелиться на доставку для Егора – большая жертва.

– Посидим, посмотрим сериальчик, – добавил он.

Наташа почувствовала, что ее страдания почти искуплены.

Если Егор соглашается оторвать целый вечер от чтения статей, перезвонов со своими друзьями, тупежа в ленте и посидеть у телевизора, одной рукой обнимая Наташу, а другой макая роллы в соевый соус, – это уже совсем королевская милость.

В такие моменты Наташа ощущала покой и безопасность. Как будто все хорошо. Как будто никогда не было ничего плохого. Она облокачивалась на плечо мужа и иногда так засыпала. Как в детстве между родителями на диване с большими подушками, зашитыми в старые мамины платья, за просмотром вечерних новостей.

С чувством выполненного долга – утешил жену, молодец – Егор направился в свою лабораторию. Дождавшись, пока его шаги стихнут, Наташа снова уселась на подоконник. Достав телефон, она обнаружила новое сообщение от неизвестного отправителя.

macho_bez_machete: Привет. Я Елизар, куратор питерского отделения фотошколы «Другая красота». Ты прошла отбор.

Глава 8

– Что там? – Наташа нетерпеливо поднялась на цыпочки, держась за край стола. Этой меры не хватило, чтобы понять, что достала из сундука в кладовке мама. Наташа увидела только расписную коробочку на ножках, похожую на избушку Бабы-Яги. Она подняла вверх обе руки, показывая, что нуждается в помощи. – Ну ма-а…

Мама поставила Наташу на стул и открыла сокровище.

– Это драгоценности твоей прабабушки, – не дожидаясь вопросов, начала мама, – перстень с агатом из золота девяносто шестой пробы, сейчас такого чистого нигде не найдешь. И серьги с бриллиантами.

Наташу серьги огорчили. Из кино и мультфильмов она знала, что бриллианты бьют в глаза блеском, ослепляют, очаровывают. А эти два малюсеньких камушка… Без лупы не разглядеть. И не сверкают, не горят. Не сокровища, а недоразумение какое-то…

– Запылились маленько. – Мама сходила на кухню, нагнулась, достала из глубокого тайника за раковиной (от папы) бутылку водки, налила немного в чашку и бросила туда украшения.

– И что будет, мам? – допытывалась Наташа, заглядывая в чашку.

– Волшебство будет, – спокойно отвечала мать, занимаясь другими делами.

– Как тетя Золушки превратила старые башмаки в хрустальные туфельки?

Наташа зажмурилась, прогоняя воспоминание. Она осторожно извлекла украшения из чашки с водкой, прополоскала питьевой водой, чтобы бриллианты не потускнели, просушила ватным диском.

Свет из окна упал в крохотный выпуклый глазик. И разлетелись во все стороны серебряные спицы, и от неожиданности зажмурилась Наташа, и улыбнулась. После чистки камушки будто выросли немного. У нее защемило сердце. Жалко… Она вспомнила Джима и Деллу. Может, цель у нее не так трогательно-прекрасна, как у них… Но, если подумать, никто никогда не носил ни эти серьги, ни перстень. Прабабушку Наташа не помнила, бабушка, грубоватая, натруженная советская женщина в рубленой юбке до колен и бесформенных турецких кофтах с вещевого рынка, считала, что украшения – не про кокетство, а про «черный день», который непременно наступит и на который надо иметь заначку.

Маме от бабушки передалось прохладное отношение к золоту. Уши она так и не проколола под серьги, а перстни не носила, оправдываясь тем, что работать с ними никак – перчатки рвут. Вот и лежали крохотные глазки в коробочке, похожей на избу, не видя света, не купаясь в нем, не разбрызгивая его шаловливо во все стороны.

Лежали, пока не превратились в один глазок, непроницаемый, пристальный, непостижимый, как осенняя лужица, как бокал с черной радугой, умеющий останавливать время, превращать мгновения в картины. Наташа боялась реакции мужа и, принеся фотоаппарат домой, спрятала. О драгоценностях муж не знал; знал бы – ни за что не позволил бы продать.

Катя не боялась поз. Она обертывалась пространством легко и лихо, точно скользкой тканью. Она поднимала руки, и все видели темное сено ее подмышек. Она вытягивала длинную сильную ногу, золотую, как степь, тоже небритую.

Наташа зачарованно снимала. Катины движения были исполнены глубокой природной грации.

Точно здесь была земля, река, ветер и струи света. Точно зрелое лето вошло в комнату и стояло, мрея.

Катя ловко закинулась назад – встала на мостик. Дружно покатились щелчки.

– Неприлично как-то, вы не находите? – шепнул один фотограф другому. Говоривший был лысый человечек, много и часто подносивший к губам испаритель с приторным запахом голубики. Его собеседник с тяжелой бородой, похожей на топорище, глубокомысленно кивнул.

– Куст между ног, – добавил он.

– Надо как-то ей намекнуть, чтобы побрилась.

– Она не будет, – услышав разговор, вмешался организатор, – она феминистка.

– А-а-а, – протянул человечек с таким видом, будто Катя ни больше ни меньше нацистская преступница или типа того, – труба тогда, если она из этих чокнутых, им хоть кол на голове теши. Не понимают элементарных вещей.

– Что же, по-вашему, элементарные вещи? – Катя услышала разговор и вышла из круга. Она не любила споров, но тон человечка ее ковырнул.

– Женщина должна бриться.

– Кому должна, вам, что ли?

Съемка прервалась. Все опустили фотоаппараты, ожидая, что будет дальше. Человечек Катю зримо выбесил. Она возвысилась над ним своими ста восемьюдесятью тремя. Казалось, вот-вот раздавит его кулаком. Она была голая, а он одетый, но это не добавляло ему превосходства. Все равно он был похож рядом с нею на кислый гриб.

– Мне в том числе. Это же этикет. Волосы неприятны окружающим, – спокойно объяснил человечек, – мы давно вышли из пещеры, у каждого в квартире есть ванная, в любом магазине можно купить бритву. – Человечек затянулся, завоняло голубикой.

– Выключите вы эту вонь уже. – Катя махнула перед лицом рукой.

– Здесь курить не запрещено. Я ничего не нарушаю.

– Вы нарушаете мои права, мне не нравится этот ваш запах.

– Вы переходите на личности.

– А вы переходите границы. Я не лезла в вашу ванную. И не указывала, что вам там делать.

– Вы не дали мне закончить. Я выражал свою позицию. Понятно, воспитание у вас хромает, юная леди, – человечек натянул на себя сарказм, – но все же послушайте. Сейчас, может быть, вам двадцать лет. И на вас хотят смотреть. Вас хотят снимать. Но если вы так же не будете за собой следить в сорок…

– То что? – Катя уперла кулаки в бока.

Глаза ее сверкали. Наташа отошла подальше, чтобы стоящие люди полностью помещались в кадр. Сделала несколько снимков. Этого никто, кажется, не заметил.

– Сами подумайте что… – скуксился человечек.

– Разденьтесь! Я хочу взглянуть на ваши ноги!

– Я? Да ты что!? Да как ты смеешь?! Я же мужчина!

– А почему тебе можно ходить