Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

– Поработайте отдельно с теми, кого я уже отснял, – предложил фотограф несколько раздраженно, – ваши вспышки меня отвлекают.

Обрадовавшись нечаянному шансу поснимать самостоятельно, Наташа понадеялась, что дело пойдет на лад.

– Можно вас пригласить на серию кадров, пожалуйста, – она робко прикоснулась к руке одной из модельных бабушек, – я начинающий фотограф, – добавила она быстро, будто оправдываясь, заслоняясь этой фразой от возможных казусов и ошибок.

– Фотографиня, – сказала бабушка, – называйте себя так. Лучше звучит. Как «графиня», только с камерой. И никогда не показывайте людям свою неуверенность.

Наташа решила, что ей вежливо отказали, и была немало удивлена, когда модель жестом пригласила ее следовать за нею в другой конец зала.

– Искать снисхождения бессмысленно, если вы стремитесь укрепиться в мастерстве, но ваши признания могут оттолкнуть, люди просто не захотят тратить на вас время. Ведите себя так, точно фотоаппарат к вашей руке уже прирос… Всегда. Это вы делаете нам одолжение, а не мы вам. Мы пациенты, вы врачи. Творец всегда на ступеньку выше музы, запомните.

Пока Наташа готовилась, ставила импульсный источник, синхронизатор, бабушка глядела на улицу в панорамное окно. Тонкие шпильки отбрасывали на пол легкие тени, будто карандашные штрихи. Наташа заметила это и сняла. Вышло изящно и немного грустно. Потому что ноги, видимые на фотографии, могли принадлежать кому угодно, любой молодой красивой женщине, совсем не той, что смотрела в окно. Открытие озадачило Наташу.

Модель решила поддержать игру: она села на барный стул, затерянный среди прочего реквизита, отважно закинув ногу на ногу. В пальцах у нее оказалась ножка бокала. Наташа снова сделала несколько снимков, не включая в кадр голову модели, точно пугаясь ее; пугаясь правды, тщась совладать с ее художественной силой, куда более мощной, чем воображение.

Переборов себя, Наташа сделала несколько снимков с лицом. Она слышала на воркшопе, что расслабить и расположить к себе модель помогут непринужденная беседа, пара комплиментов. И хотя расслабление нужно было в большей степени ей самой, она решила воспользоваться советом:

– Почему вы решили поступить в школу?

– Делать нечего, а помирать рано, – пояснила модель с улыбкой, – внуков нет у меня, единственный сын погиб, вот и решила я стать моделью.

У Наташи мурашки пошли по загривку от сказанного, но собеседница лучилась таким искрящимся позитивом, будто это про героиню проходного романчика, второпях прочтенного в метро и почти забытого, а не про себя она только что рассказала.

Внутренняя сила женщины, сидящей перед объективом, говорила в кадре с Наташей, она рифмовалась с молочным светом окна, с мягкой тенью шторы, с сухими цветами в высокой вазе. Но никак не могла Наташа понять, почему весь снимок целиком выходит фальшивым и глупым, почему художественная правда ускользает, прячется всякий раз, стоит с тихим щелчком моргнуть затвору. Он обходила модель, переставляла свет: вот-вот, сейчас, казалось ей, она увидит, она поймает…

– У Буковски было: скоротать время в ожидании смерти.

Модель улыбнулась горько, чутко и коснулась рукой виска, невесомо, будто ощутила легкую головную боль от бутафорского вина из высокого бокала. И это было такое настоящее движение уставшей женщины, потерявшей все, что Наташа замерла, и упустила момент, и не сняла, а только прошептать успела:

– Останьтесь так.

Художественная правда сдалась вдруг Наташе, как школьница, пойманная в туалете с сигаретами; остро захотелось поместить эту женщину в кадр не в нелепом мини, туфлях и блузке с разрезом, сексуализированной по стандартам модельного бизнеса, а такой, как есть. Не с этим пошлым бокалом, не здесь, нет. Наташа неожиданно для себя раскусила дразнящее ее противоречие. Художественная правда требовала от нее доказать зрителю посредством фотографии не то, что пожилая женщина способна быть моделью, а то, что пожилая женщина может быть красивой вне зависимости от того, модель она или нет.

Фальшь и нарочитость идут рука об руку, и много было нарочитости – слишком много – во всем, что делали модельные бабушки, в их поведении, спинах, прямых, как стулья, в макияже, плотном, как картон, в пластилиновой неподвижности укладок. Наташа поняла, что их всех хотела бы снимать в привычной им среде: дома, на кухне, в магазине, на лавочке в парке, с книгой, в очках – снимать то, как они живут, а не то, что они пытались изобразить.

Егор был дома. Наташа этого никак не ожидала и немного испугалась. Повозилась в прихожей, пряча фотоаппарат в обувном ящике, боясь, что муж выйдет, заметит. Но Егор не выходил. «Не в настроении», – отметила про себя Наташа.

Обычно муж приходил в шестом часу. Ровно в 17:00 он сдавал на проходной ключ и неспешным шагом возвращался домой. Если была пятница, заходил в «Пятерочку» за пивом.

Теперь среда, 15:30.

Егор сидел за столом, сложив руки в замок и вращая обоими большими пальцами – будто размешивая этими быстрыми бессмысленными движениями возмущение или тревогу. Брови его были сдвинуты.

– Я в публичке была… Готовила реферат к кандидатскому минимуму по философии, – растерянно сказала Наташа, ожидая, что Егор спросит, почему она не дома.

Муж не ответил. Проглочена ли ее припасенная заранее версия? Достаточно ли правдоподобно она звучит? С некоторых пор вранье Егору перестало вызывать у Наташи дикие угрызения совести. Ведь он не оставлял ей выбора.

– Если раньше пришел, чего Алёшу не забрал у мамы?

– Сама заберешь! – огрызнулся муж.

«Не в настроении – мягко сказано». Наташа аккуратно прошла на кухню, стараясь не шуметь, открыла газ, поднесла спичку. Брызнуло голубое пламя. Наташа поставила на плиту кастрюлю со вчерашним супом, постаравшись, чтобы дно как можно тише коснулось решетки. Когда Егор бывал не в духе, его раздражали громкие звуки. Лучше лишний раз лихо не будить…

– Представляешь, – начал он, глядя перед собой пустыми глазами, – у меня все культуры заросли плесенью! Три дня работы насмарку! Заново начинать!

– Сочувствую, – сказала Наташа холодно, помешивая суп.

– Я знаю. Это все он. Тупой студент Женька. Ходит со своим чубом и плеером, руки за спину. Как будто не надо ему ничего. Это он хреново чашки Петри помыл. Или грязными перчатками залез. Занес споры. Ему же все по барабану. Он в бэнде играет. А биология так, чтобы в армию не ходить. Убивал бы таких.

– Он же не специально, – тихо возразила Наташа.

– Вот именно! И это еще обиднее! Не злой умысел, не палка в колесо убила мои культуры! А тупость и безразличие.

Наташа ощутила облегчение: поглощенный своим горем, Егор не будет углублять тему, допытываясь, где она была. В