Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

Техник Митя помянул легкомысленную женщину.

Помянула ее и Наташа. Будь эта женщина Снегурочкой на новогоднем утреннике, ничего бы ей не осталось, кроме как выйти, – до того искренно и страстно ее призвали.

– Это не я, – сказал техник, пошатнувшись. Наташа молчала, лицезрея разрушения. По корпусу прибора пролегла трещина, на дисплее плясали фламенко красные обрывки цифр, как язычки пламени. Ручеек соли, будто хотел спрятаться от шизы и матерщины, осторожно заползал под шкаф.

– Что там? – в лабораторию заглянул Макс.

– Это не я, – повторил техник.

– Это я, – прошептала Наташа горестно, – выгоните уже меня отсюда кто-нибудь, пока я крышу не снесла и стены не сломала…

– Что ты пила? – серьезно осведомился Макс, пытливо заглядывая Наташе в лицо круглыми, голубыми, дымными от водки глазами.

– Да ничего, ничегошеньки!

– Это уже серьезно. Нет у тебя обб-обстоятельств смях-смяхчающих, – добил техник.

Полчаса спустя, ликвидировав по возможности последствия инцидента, Наташа вышла в коридор. Она убрала осколки стакана, лужу на полу, а сломанный прибор спрятала в заводскую коробку и в шкаф, в надежде, что понадобится он не скоро, и мучительный поиск виноватых можно будет замылить и утопить в повседневности. Рабочий день не задался, все на это указывало, посему Наташа благоразумно решила отправиться домой, от греха подальше, пока еще что-нибудь не угробила.

В коридоре она остановилась, подняла голову и посмотрела на лампочку. Под четырехметровым потолком та сияла, неприступная, гордая, как далекая звезда. Наташа расправила плечи и рассмеялась.

Наташа шла по рынку, стараясь не слишком привлекать внимание своим разглядыванием, непредвзятым и в то же время бесстыдным, обнажающим – детским. Ремешок фотоаппарата лежал аккурат в ямочке между грудей, выделяя их, подчеркивая в бесформенной куртке на синтепоне.

Она остановилась напротив прилавка с женской одеждой. Небрежно намалеванные узоры на блузках, больше похожих на наволочки. Безразмерные бриджи, «огородные», как называла бабушка. В стопочку, как блины, – хлопковые трусы и сорочки в горошек и мелкий цветочек.

Наташа принялась наблюдать.

Две полные женщины в длинных пальто долго перебирали трусы, бесцеремонно нарушая гармонию стопочек.

Когда они отошли, ничего не купив, продавщица, покусывая фильтр зажатой в зубах сигареты, быстрыми, точно сердитыми движениями в считанные секунды вернула трусовой стопке первозданный вид.

Наташа вгляделась в продавщицу. Она была тощая, не под стать своим турецким размахайкам в стиле Аллы Пугачевой, не старая, но утратившая сок, как вяленый овощ, с тонким ртом, с невнятными прядями из-под шапки, похожими на голубиные перья.

– Что вас интересует? – спросила она Наташу. И Наташе сделалось неловко. Вместо того чтобы назвать истинную цель своего визита, она подошла к трусам.

– Это большие размеры, – сказала продавщица, – вам лучше в коробке посмотреть.

Коробка стояла тут же, на краю прилавка. В ней без всякого порядка свалены были пестрым комом синтетические кружевные стринги, танга, шортики с кокетливыми оборочками. Наташа давно уже заказывала белье на «Вайлдберриз» – вспомнить школьную юность, роясь в полиэстеровом цветобесии дешевых трусиков, было даже приятно.

Продавщица отвернулась на секунду – Наташе выпал шанс разглядеть ее в профиль без риска быть уличенной в странном любопытстве. Время остановилось. Продавщица всматривалась в проход между рыночными палатками, где виднелись проезжая часть и невзрачное здание метро, всматривалась так, словно заметила вдали силуэт кого-то, кого ждала долго-долго, годы, десятилетия, уже почти не надеясь. Наташу пронзило чувство понимания и родства. Мелькнувший силуэт, конечно, не мог принадлежать тому, кого бы ждала эта продрогшая женщина, продающая трусы, но она застыла, держа двумя пальцами за кружево желтые стринги, повисшие в серости промозглого ноябрьского дня как последний лист.

Цель фотографии – эстетическое блаженство, испытываемое зрителем от ощущения единственности, неделимости и невозможности дополнить изображаемое ничем, не сделав его менее выразительным, не смазав, не разбив. Эта единственность и вынуждает в предрассветный час сидеть в отсыревшей одежде с простывшим термосом на берегу лесного озера, ожидая нужного оттенка тумана. Эта единственность вынуждает тысячу раз повторять один и тот же кадр, в который попадает лишний лист, травинка, птица. На живом лице разрушить единственность еще проще. И труднее создать. Не удалось же Наташе снять бабушку-модель именно в тот момент, когда ее мимика, жест, поза легли как влитые в лекало предвосхищенного мыслью образа…

– Пожалуйста, не двигайтесь, – прошептала Наташа, расчехляя фотоаппарат.

Наташа усилила обработкой цвет стрингов: они стали сиять ярче, очень ярко – как желтые цветы в руках Маргариты.

Она отошла от монитора, склонила голову. Трусы оттягивали на себя внимание от тоскующего взгляда женщины. Говно. Опять ничего не вышло. Она хотела выразить… Она планировала… Она видела внутренним взором… Символ. Ушедшая молодость. Ожидание искупления… А получились трусы. Просто желтые трусы.

Наташа запостила снимок в ТГ-чат обучающихся в онлайн-школе фотографии «Другая красота». Немного подумала и подписала: «Осень».

Полетели первые комменты:

«Оригинальненько»

«Это че?»

Следом за первыми ласточками от тех, кто постоянно онлайн и привык реагировать на все подряд, потянулись неповоротливые и основательные замечания по существу. Про баланс белого, заваленный горизонт, нарушенную симметрию кадра и проч., проч. Их писали местные чатовские «ботаники» – долго, нудно, со знанием дела, вязкими тяжеловесными формулировками.

Наташа ждала комментария от него. В октябре, по красивой листве, ездили всем чатом на пленэр. И там она впервые увидела этого парня, Елизара, куратора, организатора, неутомимого наставника, прежде скрытого кружочком с тенью на фоне моря и ником macho_bez_machete.

Грелись, грели моделей, отснятых на рассвете, в звенящем золотом лесу, уже прихваченном первым заморозком. На пестрых листьях таял бархатный иней. В низинах лежал туман. Кроме своих, чатовских, на пленэре присутствовали фотографы из другого сообщества. Всех объединили тепло, красненькое и шашлык.

– Снимать надо так, чтобы твой кадр заставил человека остановить скроллинг. И вернуться. – Елизар стоял у костра в резиновых сапогах, с кружкой вина. – При нынешнем количестве визуального контента посредственному снимку не останется внимания зрителя. Его просто не увидят.

Молод, очень молод, ровесник Наташи или даже моложе, и уже профессионал – это козырь.

Снимал он невероятно, но не уставал учиться, не костенел, не звездился, не строил из себя гуру перед новичками. Со всеми он вел себя запросто. Его рассуждения о фото поражали. Он не признавал авторитетов и мог высказать кому угодно, высмеять устоявшуюся точку зрения или признанного мастера, ткнуть любому в его ошибки или пятна на репутации. Елизара не любили, но стоило ему появиться – затыкались, смотрели. Слушали. От него Наташа впервые услышала про Гаврилу Марковича. Остальные говорили о Марковиче полушепотом, с благоговейным придыханием.

– Он никогда не фотографирует девушек старше двадцати пяти, – сказал очаровательно пухлый фотограф с седой бородой, – я был на его