Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

Ты просто нажимаешь кнопку. Пока открыт затвор, еще нет ничего, есть только пустота, поток частиц, которые попадут на матрицу, клочок пространственно-временного континуума, отрывочный и неясный. И в этой пустоте нет красоты, и одновременно она есть, ведь пустота что угодно может в себя вместить. И что угодно исторгнуть.

– Я слышала от них, – Наташа робко кивнула в сторону костра, – что полных моделей снимать особое мастерство нужно, что невероятно сложно их красиво снять… Вряд ли это для начинающих.

– Что они понимают, – отмахнулся Елизар, – согласные снимать только готовые продукты пластических хирургов и визажистов? Им лень искать красоту. У каждого из них есть в голове рамка, грубо говоря, и каждый кадр надо в эту рамку впихнуть. Видела ты, сколько ретуши у них на фото? Листала портфолио? Смотрела, что у них получается?

Наташа листала, ей понравилось. Вроде бы. Точно она не могла сказать, что именно понравилось. Нормальные фотографии. Обычные. Обнаженные девушки. Девушки в красивом белье, в чулках, в платьях. Девушки на пляже. Девушки топлес. Гладкие, блестящие девушки. Соски, похожие на розовый жемчуг. Идеальные круглые ягодицы. Точеные голени. Что он имеет в виду? Может, он и правда сумасшедший?

– Это не девушки, это продукты, – продолжал Елизар. – Скажи мне, такие девушки ходят по улицам? Сидят в кофейнях? Гуляют по магазинам? Ничего настоящего нет в этих продуктах. Фотошопом живых людей превращают в токсичные картинки, сеющие у женщин комплексы и ненависть к собственному телу. Нам показывают не красоту, а некий экстракт. Сухую выжимку культурного контекста. И мы хаваем. Пипл хавает. Мы привыкли к этой дичи. К гротескным грудям, напоминающим антипарковочные полусферы, которые не растекаются, когда модель лежит на спине. К губам, похожим на гамбургеры. К наращенным ресницам и тотальной эпиляции…

– Фотография – обитель идеального, – вмешался фотограф в кепке и очках, стоящий неподалеку, – мы и так можем посмотреть на женщин в их будничной ипостаси. В очереди в «Пятерочке», например. Или в переполненном автобусе вечером. Фотография – немножко сказка. Преувеличенная реальность, улучшенная.

– Тот, кто придумал женщин в очереди и в автобусе такими, какие они есть, – талантливее вас. Не вам его поправлять.

Глава 10

Сидя в электричке на Репино, где планировалось проведение съемки, Наташа вспоминала каникулы после первого курса. Тогда еще не проявился мамин рак и все было не ужасно, а хорошо: беззаботно, бабочково, ромашково – сессия закончилась, лето смотрело в сощуренные глаза. Наташа случайно заобщалась тогда с Томкой, заметной, как кровь на бумаге, шальной девчонкой. Тусовщица Томка в жизни не заметила бы тихоню Наташу, но вышло так, что та выручила Томку «шпорами». В благодарность Томка предложила Наташе «посидеть на лавочке» после пар. И понеслось. Завертелось лето, Наташино первое взрослое лето в пыльном блестящем городе.

Развлекались: на сайте знакомств находили ребят на один вечер, ничего дурного, просто поболтать, выпить кофе из бумажных стаканчиков, пошататься по городу в голубоватом дыму белой июньской ночи. В одну из таких гулянок выпал Наташе по закону вселенского рандома аспирант-математик, кажется Миша, – тощий, нервный, похожий на Гоголя заика. Он теребил пуговицу на воротнике и гнал без пауз какие-то жутко странные, предположительно умные монологи. Из его россказней Наташу больше всего поразил «комплекс толстушки».

– Знаешь, – сказал он, – я ведь почти не знакомлюсь с девушками нормального размера, обычного, люблю полненьких.

– Ты считаешь их красивыми? – спросила Наташа, немало удивленная заявлением. Подавляющее большинство парней на курсе предпочитали худых и не стеснялись в этом признаться.

– Не в том дело, – ответил он с нехорошим смешком, – толстушки выгодны. Они никогда не выпендриваются, много делают для отношений. На них не нужно тратить деньги, они сами готовы за меня везде платить. Я радостно пользуюсь тем, что они нафиг никому не нужны, кроме меня. Главное, подольше толстушку мариновать в ожидании встречи, чтобы успела привязаться. И почаще говорить, что я в ней увидел ее прекрасный внутренний мир. Все толстухи жутко им гордятся.

Наташе резко захотелось утопить этого типа в Фонтанке, вдоль которой они шли, – тихой, темной, источающей тонкий пар. Вот так: привязать к ящику с кирпичами, и чтобы он пошел ко дну, пуская бледные пузыри.

Электричка летела сквозь осенний лес, опутанный солнечными нитями, как паутиной. Яркая листва умножала свет. У деревьев продолжался прощальный бал: в ослепительных нарядах отплясывали они на ветру как в последний раз.

У мамы в молодости была анорексия. Вдохновляясь неземными образами Твигги и Одри Хепберн, она истязала себя диетами. И даже когда родилась Наташа – казалось бы, самое время вытряхнуть дурь из головы, – мамины игры в кинодиву шестидесятых не прекратились. В доме постоянно водились диетические продукты, мама то сидела на одних яблоках, то на твороге с кефиром, то еще на чем-то. В такие дни она становилась злая и усталая. Она орала на Наташу.

Новогодние воспоминания практически всегда бывали испорчены скандалами, связанными с едой. Как-то мама вывалила в унитаз целую миску салата оливье, сделанного бабушкой, потому только, что вместо легкого майонеза Calve, принесенного мамой, бабушка положила туда обычный «Провансаль». Кроме елки в пушистой мишуре и гирлянде из мелких лампочек, Наташа помнила «Голубой огонек» и все ехидные мамины комментарии, как кто из звезд эстрады «раскабанел» и «разожрался». Мама считала, что толстой быть стыдно и неприлично.

Разговоры мамы с подружками, сочившиеся в Наташины уши из-под двери кухни, тоже частенько сводились к тому, кто из университетских знакомых «распустил себя» и «обабился». Наташе повезло: то ли генетика делала свое дело, то ли мамина муштра – фигурку, оформившуюся к выпускному классу, вполне можно было называть стройной.

Но страх «раскабанеть» и «обабиться» черной тучей нависал над каждым отправленным в рот куском. Наташа не ела мороженое, когда другие девочки брали его в ресторанном дворике ТЦ, сидела за пустым чаем, пока другие ели гамбургеры и картошку фри. Она никогда не сидела на диетах намеренно, но привыкла воспринимать пищу с тревогой и завидовать тем, кто ел все подряд не задумываясь.

В университете Наташа машинально подмечала, как и что едят другие девочки. Она мысленно сопоставляла ляжки, бока, щеки и животы с лежащими на бумажных блюдечках пирожками из буфета. Она очень старалась перестать, отвлекаться, не думать, но мысли находили ее везде, как мухи находят тухлятину, и надоедали, и мучили, и заставляли Наташу чувствовать себя неполноценной, зацикленной, странной.

А после рождения Алёши она обнаружила в себе то, чего боялась. Она нашла себя «раскабаневшей», «обабившейся», «распустившей себя» – сразу все мамины словечки, которыми та щедро снабжала проходящих мимо неидеальных женщин,