Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

– Ух ты!

– Расскажи!

– Да, давай, колись, у Марковича бешеных денег стоит воркшоп. Всегда хотел, но жаба душила.

Вокруг седого мигом образовался кружок заинтересованных.

– Он говорит, снимать исключительно молодых девушек выгодно – это сэкономит вам массу времени и усилий. Вы не будете при обработке возиться с морщинами и поплывшим овалом лица.

– Разве не всякие лица нужны? Разве не познание красоты наша цель?

– Каждому свое. Маркович учит зарабатывать на фотках. Он продает их в журналы, в стоки. Он говорит: «Никому не нужны снимки старых машин или облезлой мебели. Вы видели их в каталогах хоть раз?»

Наташа не собиралась вмешиваться в разговор. Но внезапная жгучая обида за всех женщин 25+ и за себя в частности заговорила в ней прежде, чем она смогла себя остановить:

– Но ведь женщина – личность. В первую очередь! Так ведь?

– А вот тут вы ошибаетесь, – возразил седой. – Есть жизнь, а есть мир коммерческой фотографии. В объективе женщина – в первую очередь красивый предмет. Продающий слоган. Витрина. Понимаете меня?

– Идиотская концепция, – сказал Елизар, и все взгляды устремились на него, даже тех, кто в сторонке беседовал о чем-то отвлеченном, – своей репликой он будто накрыл прочие темы, как большая волна мелкие возмущения.

Солнце вдруг растолкало облака, точно и ему интересно было, что происходит. Листва засветилась, из-под пней и коры мигом выползли погреться попрятавшиеся лесные краски.

Глаза Елизара в белом золоте холодного осеннего света казались почти желтыми. Наташа подумала: чтобы передать этот удивительный оттенок в точности и не сфальшивить, возможно, не хватит и самого продвинутого объектива и самого крутого монитора. Все лучшее – непередаваемо.

– Получается, Маркович – идиот? – Изобразив сарказм, седой обвел взглядом присутствующих, ища поддержку себе и заодно авторитетному мнению Марковича.

– Если вы точно его процитировали и если он искренне верит в то, что проповедует, – ваш вывод логичен, – усмехнулся Елизар.

– Смело, – скривился седой.

Остальные молчали: кто враждебно, кто с интересом, кто – в злорадном ожидании скандала.

Елизар стоял особняком, точно один вышел против рати, в простом свитере в ромбик, без куртки, с фотоаппаратом через плечо. Волосы, густые, русые, отрастали свободно, как попало – хозяин, должно быть, не сильно им докучал уходом, и потому они лучились здоровым блеском – казалось, тряхнет Елизар шевелюрой сейчас, и полетят, как в сказке про Серебряное копытце, во все стороны самоцветы.

А какие у него были скулы! Лучше было бы Наташе никогда их не видеть. Потому что, увидев их, она захотела их нарисовать. Несмотря на то, что она бездарна. Несмотря на то, что она обещала себе больше не. Несмотря ни на что.

– У Марковича миллион подписчиков в той сети, которую нельзя называть, между прочим, – сказал лысый фотограф в кожаной жилетке.

– О, если бы это страховало людей от заблуждений, – отозвался Елизар с улыбкой острой и яркой, как осколок стекла. – Но, как показывает практика, чем больше аудитория, тем вдохновеннее люди транслируют свою точку зрения и меньше подвергают ее критике, увы.

– В фотографии, как в любом искусстве, – на помощь седому пришел плотный высокий человек в очках и кепке, – есть штампы и клише. И это не плохо, они помогают творить середнячку. Сломать их и сделать что-то стоящее способен только гений. Девушки – одно из клише. Их действительно легко снимать.

– Есть понятие платежеспособной аудитории, – добавил седой, – понятие нишевого искусства, определенные ожидания публики…

– Есть ожидания, – возразил Елизар, – однако почему-то публику восхищает неожиданность.

– Ну это вы загнули, – лысый присел на корточки и прикурил от костра, – неожиданность встряхивает публику, но не факт, что восхищает. Представьте себе на выставке ню-фотографии голую старуху в бане. С тазиком. Всех подкинет, нет спору. Но разве же от катарсиса и благоговения? Не думаю.

– Вы полагаете, невозможно снять бабушку в бане с тазиком так, чтобы публика подлинно восторгалась? – спросил Елизар, сделав шаг к лысому и пытливо на него глядя.

– Невозможно, – лысый поднялся, крякнув, – я так считаю.

– И я, – кивнул седой.

– А вы что думаете, молоденькая косточка, – взгляд лысого вдруг, просканировав присутствующих, остановился на лице Наташи, – верите вы в красоту бабки с тазиком?

Она оробела, и потерялась, и не знала, что ответить, и сознавала, что от нее ждут поддержки, согласия, и чувствовала, что соглашаться нельзя, никак, потому что… Сначала мысль не оформлялась.

– Я не знаю… – начала Наташа. А потом вспомнила бабушек-моделей. Они были нелепы в макияже и мини, но каждая из них при определенных обстоятельствах могла бы поразить чем-то – своей историей, характером, волей. И Наташа поняла: согласиться сейчас с лысым нельзя, потому что это значит предать художественную правду. Ни больше ни меньше. – Я верю, – сказала она.

Елизар подошел первым. Наташа не ждала, не думала даже, ей показалось, она покраснела, как в школе; испугалась, что будет мямлить, не скажет ничего умного, как всегда, когда нужно сказать умное, когда нужно выглядеть, казаться, представлять из себя. Она отвыкла общаться с людьми, круг ее знакомств периода замужества ограничивался друзьями Егора. В их пространстве существовали только им понятные мемы, шутки, общие приятели, которых Наташа никогда не видела; как ни старалась, она не могла словить волну мужниных друзей, именуемых со дня свадьбы «друзьями семьи», и предпочитала молчать. Выдержав час-полтора не цепляющей внимания беседы за столом, Наташа пряталась в кухне, делая вид, что у нее там полно дел. Фотографирование требовало коммуникативных навыков – пришлось наверстывать.

– Благодарю, что встала на мою сторону, – сказал Елизар.

– Я действительно так считаю, – пробормотала Наташа быстро, точно боялась, как бы он не подумал, что она с ним согласилась не просто, а потому что он такой весь сияющий, златоглазый, как Ра.

– Не узнал что-то по аватарке, ты кто?

– У меня там нет лица, – Наташа впервые пожалела о своей традиции ставить на аватарки всякую дичь, – Nat97.

Он улыбнулся, как будто вспомнил, но на самом деле не вспомнил, наверное.

– Вот и развиртуализировались, – он протянул руку для пожатия, – очень приятно.

В разговоре словно установилась сама по себе точка. Можно было продолжать и можно было не продолжать. Неловкий момент. Виртуальное общение Наташа ценила за отсутствие подобных моментов. Не хочешь или не можешь продолжать сейчас – можешь просто оставить сообщение непрочтенным – закупорить, законсервировать беседу.

Елизар решил продолжать:

– Поедешь на следующий пленэр?

– «Больше никаких диет», – вспомнила Наташа. В электричке она читала анонс. – Я поеду. Но не думаю, что у меня получится что-то нормальное.

– Да ну! Что ты такое говоришь? Конечно, получится. Начнем с того, что ты почти ни при чем.