Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

хорошем настроении он любил выспрашивать подробности. Если в публичке, то какие издания брала? Если гуляла с коляской, то в парке или на бульваре? Если заходила в магазин, то в «Магнит» или в «Пятерочку»? Мелочи он коллекционировал с пристальным и нежным вниманием, достойным филателиста. Потому до потных ладоней, до вакуума в животе страшно было ему врать.

– Ох, козел! Попадись он мне, – причитал Егор, быстрее и быстрее кружа пальцами, – я же этому недоумку сам показывал, как мыть! Я говорил ему сто раз, что перчатки лучше выбросить, чем рисковать!

Наташе нечего было сказать. Она не могла понять, как можно в такой степени сокрушаться из-за каких-то культур; для нее они точно так же не представляли никакой ценности, как для «козла» и «недоумка» Женьки с чубом и плеером. Потому что ей, как и Женьке, все это было «как будто не надо». То есть просто – не надо. Интересно, если бы Егор узнал об этом, какими бы словами он назвал ее? Наташа внезапно прониклась сочувствием к Женьке, которого никогда не видела. Она вспомнила запах вивария и подумала, что, вероятно, он тоже его ненавидит. Может быть, эта ненависть отдается оглушительными залпами ударных, когда он играет с группой…

Обшарпанная мебель – шаткие стулья, шкафы с кособокими дверцами, пыльные комнатные растения, столы, накрытые газетами, вздувшийся линолеум, – неуютные тесные и высокие помещения, где зимой холодно, а летом – затхло. Дзыньк-блюм-бам. Дзыньк-бам! Женька бьет по тарелкам, сублимируя неудовлетворенность, потерянность, одиночество…

Наташа бывала не только в своем институте, но и в нескольких других. Лучшее впечатление производили вновь открытые научные центры на базе университета. Тут было все новое, блестящее – заказанное из Европы оборудование, свежий ремонт, мягкие диванчики, ухоженная кухонная зона… Но гнетущий привкус чужого не покидал Наташу ни на миг. Иногда она, когда ей что-нибудь объясняли, устав собирать в кучу мысли, как пастух – разбредающихся по склону овец, просто смотрела на предметы, на колбы, на стекла, на чужие руки в голубых перчатках – смотрела сквозь это и видела искрящуюся пустоту – шуньяту, видела жизнь и смерть, память и забвение, иллюзорный смысл и великое бессмыслие.

– Эй, ты меня слушаешь?! – окликал ее удивленный коллега. И она покорно вздыхала, и возвращалась, и замирала, снова пытаясь удерживать себя от падения туда, где нет ничего, не было и не будет. От блаженного парения в предсущем.

Наташа внесла с улицы Алёшу: румяного от свежести, мягкого, как плюшевая игрушка, в пышном теплом костюме – раздела, оставила в кроватке. Егор так и сидел за кухонным столом. Казалось, пока она ходила, он даже не пошевелился ни разу.

Наташа пошла в ванную. Вечернее колесо завертелось: надо приготовить все к купанию, перемыть игрушки, собрать по квартире несвежее белье и загрузить в машинку…

Она не может себе позволить просто сидеть. Дела сами себя не сделают. «Ты женщина, – говорила мать, – о хозяйке судят по дому: пыль, мусор, несвежие занавески, грязная сантехника – это твоя неумытая рожа».

Мать ставила Наташу на табуретку, когда она еще не доставала до раковины, и заставляла мыть посуду. Вымыть хорошо получалось не сразу. На некоторых тарелках оставались не замеченные Наташей присохшие хлопья гречки, мутноватый налет жира, на котором вода собиралась в тугие капли, не до конца смытая пена… Мама все это находила. Каждую соринку, величиной не больше игольного ушка. И заставляла перемывать, споласкивать. Снова перемывать, снова споласкивать. До блеска, до скрипа. До совершенства.

Старая чугунная ванна с облупившейся местами эмалью, даже тщательно вымытая с «Доместосом», не производила впечатления чистой. Наташа вспотела, пытаясь оттереть желтоватые подтеки возле сливного отверстия. Пятна посветлели, но не сошли. Наташа выпрямилась, сдула со лба набежавшую прядь. Как же ее бесила эта ужасная хрущевка с бабушкиным ремонтом! И зачем она только согласилась с Егором!

Глава 9

Свет промозглого питерского дня был тощ и бледен, как наркоман; пошатываясь, брел он вдоль мокрых деревьев, вдоль серых, как стариковские пальто, пятиэтажек, вдоль близоруких институтских окон вдаль по проспекту, где превращался в туман, в дым, в дождь, в конец времени и видимого мира.

Наташа привычно потянула тяжелую дверь.

Ключей от лаборатории у вахтерши не оказалось, значит, кто-то там есть. Тем лучше. Не будет так скучно. Наташе предстояло откалибровать дозаторы и приготовить несколько растворов электролитов.

Один, два, три, че-ты-ре. Сколько раз она всходила на эту гору? Если сложить все институтские лестницы, какие она одолела за время аспирантуры, получится ли Джомолунгма? Последний пролет. Похмельный клен в окне шатается, трепещет тусклыми листьями.

Дверь общей комнаты оказалась приоткрыта. Из щели сыпался смех. Оживленные голоса.

Наташа открыла дверь и зашла.

Обычно в этой комнате обедают, пьют чай. Здесь есть гардероб, раковина, стол, стулья и даже диванчик. Пыльный алоэ на подоконнике создает то ли стылый казенный уют, то ли особый советский тоскливый вайб. На торце гардеробного шкафа – непонятно как переживший цунами смены эпох выгоревший календарь девяносто второго года. Наташа как-то спросила Славика, отчего его не снимут. «А зачем? – отшутился он, – каждые одиннадцать лет календарь повторяется. Будто у нас тут финансирование огромное. Пусть висит, пригодится».

Наташа переоделась в лабораторный халат. За столом – старший научный сотрудник Ефим Викторович, Макс, аспирант из соседней лаборатории, и Иван Никанорович, доктор биологических наук, человек-легенда, в прошлом добившийся выдающихся успехов в изучении мембран эритроцитов, в настоящем – алкоголик, переписывающий каждый год разными словами одну и ту же статью. На столе – коньяк; небрежно, по-мужски накромсанные сыр, копченая колбаса и грудинка успели слегка подвять.

– Что отмечаете? – спросила Наташа буднично, хотя могла и не спрашивать.

– День божий, – расплылся Ефим Викторович, – давай с нами.

– Не, спасибо, мне поработать надо.

– Так для вдохновения и прими чутка. Ты не думай, – Ефим Викторович полез под стол и предъявил темную бутылку какого-то вина, – у нас дамское имеется, красненькое.

Макс подорвался и добыл мутноватый, похожий на лампочку бокал. Глянув сквозь него на свет, сунул его под струю воды. Хлопнула пробка.

– Садись, давай, что ты как не своя. – Иван Никанорович подвинулся на диванчике. Наташа на это не соглашалась – просто отказала недостаточно убедительно, и вот теперь сидела она, связанная по рукам и ногам вежливостью, над налитым доверху бокалом темной, похожей на крысиную кровь жидкости. Стенки бокала, вымытого под краном, неприятно пахли железом. Дешевое вино ощутимо отдавало спиртом. Наташа сделала крохотный глоток, и ее передернуло от отвращения.

Остальные участники импровизированного банкета были уже порядком пьяны. Рюмку за