Вкус счастья в итальянской деревушке - Лоренца Джентиле

Пока мы движемся по извилистой, заросшей травой колее, словно ведущей к какому-то секретному убежищу, меня охватывает легкое головокружение.

На последнем указателе видна поблекшая стрелка, повернутая налево, и надпись: WELCOME[19].

Ночные друзья, я на месте.

Оронцо резко тормозит, вздымая облако пыли, и мы оказываемся на парковке — открытой грунтовой площадке среди кустов. Мне хочется выскочить из машины и броситься вперед, но от волнения я застываю, не в силах пошевелиться. Можно лишь надеяться, что весь этот путь был не напрасен и не завершится провалом.

Ну же, Селена, ты дома. Все изменилось — и в то же время все осталось прежним.

Я здесь, мои боги-друзья! Здесь, где всем рады и где каждый найдет свое место. Сейчас я пойду по тропинке, встречу знакомые лица и наконец окажусь в безопасности.

Взбудораженная, я спешу вперед, но не успеваю сделать и нескольких шагов, как путь преграждают шлагбаум и огромный информационный щит.

— Здесь что, будет стройка? — спрашивает Оронцо, выглядывая из окошка.

— Какая стройка? — я замираю на несколько секунд, а потом реальность обрушивается на меня как удар молота: надпись «Строительство курорта “Сердце Апулии в оливковой роще” начнется в ближайшее время» вспыхивает в моей голове плакатно-алыми буквами.

Курорт «Сердце Апулии в оливковой роще»?! До меня с трудом доходит смысл прочитанного. Пытаюсь вникнуть в детали: даты, разрешения местных властей, логотипы спонсоров, имена архитекторов, проектировщиков, инженеров, названия компаний, источники финансирования, шестизначные суммы… Я пинаю камень. Он отлетает в столб. Ни слова о том, что было здесь раньше. Ни единого упоминания об ашраме. Сомневаюсь, что курорт и духовное место могут ужиться рядом, но надежда умирает последней.

И вдруг я замечаю на столбе объявление:

Дорогие прихожане!

Это были замечательные годы. Возможно, мы не смогли изменить мир, зато изменились сами. Словно камешки, упавшие в пруд, мы распространяли волны любви и мира. Надеемся, что эти чувства нашли отклик в ваших сердцах и никогда не угаснут, в каком бы направлении ни двигалось наше общество.

Для многих из нас этот ашрам стал источником вдохновения и внутренней опорой. При других обстоятельствах это место могло бы стать важным и для вас — тех, кто впервые пришел сюда в поисках поддержки и гостеприимства. Мы всегда принимали всех и с радостью встретили бы вас, если бы только имели такую возможность. Но кто-то решил иначе.

Мы вложили в это место всю душу, и теперь она останется здесь. Мы не сдаемся и продолжаем свой духовный путь, куда бы ни завела нас жизнь.

Рядом с человеком в молитве цветы растут быстрее. Найдите и вы свою лужайку.

Ом Нама Шивая.

— Что-то не так? — спрашивает Оронцо, подходя ближе. Прочитав надпись на информационном щите, он с досадой восклицает: — Святой Оронцо! Я знаю этих людей. Уверен, они подделали документы, чтобы прибрать к рукам и этот клочок земли. Им все мало — мечтают превратить нашу Апулию в дорогущий луна-парк.

Подтверждением тому служат компьютерные изображения: пейзажный бассейн, бунгало, шатровые навесы на идеально подстриженном английском газоне… Роскошное, безупречное пространство, которое можно встроить куда угодно, как конструктор.

Я пытаюсь заглянуть за шлагбаум, но ничего не вижу: все огорожено и затянуто оранжевыми пластиковыми сетками. Представляю себе разрушенный, занесенный песком храм, Ганешу с отколотым хоботом… И начинаю рыдать. Оронцо вздыхает, явно не зная, чем меня утешить. Мне не хочется ставить его в неловкое положение.

— Поехали, — говорю я, вытирая слезы. — Поехали, Оронцо. Спасибо.

Он открывает для меня дверцу машины, и в его взгляде я читаю растерянность. Мне хочется как-то его утешить. Устроившись на сиденье, я нахожу в сумке купленный для него билет моментальной лотереи. Эти поиски возвращают меня в прошлое — и я опять разражаюсь рыданиями.

— Давай, ну же, — уговаривает Оронцо. — А вдруг нам наконец повезет? У меня еще осталась твоя монета.

Он усердно скребет билет, а я улыбаюсь сквозь слезы, ощущая абсурдность ситуации.

— Кто знает… Вдруг мы выиграем миллион и махнем на Мальдивы, — отвечаю я сквозь всхлипы.

Оронцо назидательно поднимает указательный палец:

— В Америку.

Затем фыркает и пожимает плечами.

— Снова мимо. Ну что ж… значит, в следующий раз.

Но я-то уже здесь. И что же мне теперь делать? Поблизости — трулло, в котором я когда-то жила с родителями, дома друзей и тот самый дом.

Но прошло пятнадцать лет. Неужели придется стучать во все двери? Если ашрам закрылся, значит, в округе никого не осталось. Трулли, которые мы видели по пути, такие ухоженные. В наши времена они такими точно не были.

Позвонить бы отцу — может, он хоть что-нибудь знает. Если бы только у него был телефон… Одна из последних открыток, с Ганешей, вырезанным из лавы (именно так), пришла несколько месяцев назад из ашрама у подножия Гималаев. Точнее, из деревни неподалеку, где, по словам отца, есть магазинчик с генератором, торгующий всем подряд.

Он сообщил, что готовится к празднику Кумбх Мела[20], который состоится следующей зимой, и он будет рад пригласить меня, если я не надумаю приехать раньше. Будет чудесно увидеться после долгой разлуки, хоть она и длится всего миг по сравнению с вечностью. Если верить ему, поездка в Индию пойдет мне на пользу.

Мы возвращаемся в деревню по узеньким овечьим тропам — разумеется, на полном ходу, и я уже без всякого стеснения цепляюсь за ручку. Вдруг Оронцо резко тормозит: какой-то человек у самой обочины, согнувшись, собирает дикий фенхель. Мужчина оборачивается и таращится на нас, как кролик, ослепленный фарами. На нем — рубашка и хлопковые брюки цвета бузины, волосы коротко острижены, а на лбу поблескивает красная бинди.

Я не верю своим глазам — но это и правда он. Его круглые смеющиеся глаза. Он сразу меня узнаёт.

— Извини, это мой знакомый, — объясняю я Оронцо и прошу обождать.

Открываю дверь и выскакиваю.

Паоло. Он вырос, похудел, повзрослел, но это он — мой старый друг, с круглыми глазами и руками, всегда занятыми трудом. Тот самый мальчик, что всегда был рядом и видел во мне наставницу. Подумать только, наставницу — во мне!

Он подходит так близко, как будто собирается наступить мне на ногу. Но вместо этого протягивает руки и заключает меня в пахнущие сандалом объятия. Я хочу рассказать, как часто думала о нем в последние годы, как скучала, как…

— Селена, — произносит он, отстраняясь, чтобы лучше разглядеть мое лицо. — Ты красивая… и это правда ты.

— Ох… — бормочу я, силясь объяснить, что оба утверждения