Одиночество и компания - Чарли Дайрофф

– Да, убойный новый дизайн. Кастомный, для людей, которые живут одни, но все равно хотят домашних вайбов. Тут даже кино по вечерам!

– Вот здорово! – говорю я, отчаянно изыскивая в памяти подсказки, как реагировать на такого человека. В голове всплывает картинка из «Дома» – люди стукаются бокалами один о другой, «ура!», – и я стукаюсь с ним бокалом:

– Ура!

Я двинула бокалом слишком резко, и чуть-чуть шампанского выплескивается.

Мужчина смеется и делает глоток, я тоже делаю глоток, и мы смотрим на остальных, а они замолчали и смотрят на нас. Тут наконец-то я замечаю Никиту: она изящно опирается на балконные перила.

– Спасибо, – бормочу я и улыбаюсь, медленно отступая за диван поближе к балкону, к Никите. Достаточно близко, чтобы она меня видела, но достаточно далеко, чтобы продолжать работу и наблюдать за поведением людей в комнате.

Ночью я так измотана, что не могу спать. Помещения, где много людей, искрятся энергией, но и забирают ее, даже если я пришла только ради исследования.

Полевая работа сродни медитации – как будто теряешь сознание, а потом приходишь в себя с подробными данными. Не в смысле, что я правда теряю сознание, это, скорее, про ритм: я растворяюсь в задаче, не думая ни о чем другом. Во время работы я чувствую поток, синхронность, все словно движется одновременно. Все как будто гладкое. Наблюдай, оценивай, записывай, повторяй. И время течет прекрасно, широко, словно гравитацию отменили.

Но теперь я лежу в кровати, разглядываю следы кисти на стене, и информация возвращается в разных формах, витает вокруг меня. Вспышка: худощавая хозяйка в цветастом платье. Было ли у меня когда-нибудь такое платье? Шелковое? С маленькими цветочками?

Открываю комод – там та же одежда, что всегда, те же брюки, те же рубашки. Снова ложусь на кровать и смотрю в потолок.

Губы. Хозяйкины губы. В застывшей полуулыбке с оттенком красного. Губы Никиты тоже выделялись, сияли. А мои как бы смотрелись, если наложить чуть-чуть блеска? Добавить чуточку цвета?

Пузырики. И человек с залысинами. Его внезапно высокий голос, похожий на автомобильный гудок. Так же было мило с его стороны – принести мне выпить? Я, кажется, никогда в жизни не приносила никому выпить, даже стакан воды.

Засыпаю медленно, и в моих снах вращается коллаж из частей тела: согнутые руки, длинные ноги, рельефные мышцы спины под рубашкой.

Утром за дверью квартиры нахожу небольшой пакет. Проверяю имя раз, другой – очень странно, но это мне. Разворачиваю – внутри бальзам для губ, и я тут же вспоминаю, как заказала его в полусне-полуяви.

Наношу бальзам на губы так же, как это делала Вероника, как многие люди в роликах онлайн, и удивляюсь восковой корочке, и вдыхаю резкий синтетический фруктовый аромат.

* * *

Когда я в первый раз после доклада об одиночестве прихожу в офис, Тору и Джанет нигде не видно. Необычно тихо, и никто не упоминает ни доклад, ни собрание. Все работают, опустив головы. Впервые мне хочется услышать разговор на кухне. Тишина кажется неуместной, вязкой, и день тянется медленно.

Когда офис пустеет, я собираю вещи и вызываю лифт.

Двери почти закрылись, но между ними просовывается рука. Кошачий Глаз. Она заходит и смотрит на меня, пока двери снова закрываются. Я никогда не замечала, какая она низенькая, мне по плечо. Мы смотрим друг на друга, а лифт летит вниз так быстро, что у меня закладывает уши.

– И что думаешь? – спрашивает она.

Вопрос подозрительно неконкретный.

– О чем?

Я надеюсь, она спрашивает про доклад, потому что хочу узнать, что думают остальные, но я не ожидала, что это будет вот так, один на один, лицом к лицу. В Программе для этого существовали форумы для анонимного обсуждения.

Идем по коридору к выходу, где нам подмигивает камера безопасности. Я широко улыбаюсь, и Кошачий Глаз тоже, камера регистрирует, что мы довольны рабочим днем, и дверь открывается, выпуская нас.

– О докладе. О стертой эмоции. Обо всем, – говорит она, когда мы уже на улице и достаточно далеко от офиса.

Ей страшно произнести слово «одиночество»? Я перекатываю буквы в уме, каждый раз слово на вкус незнакомое, жженое.

– Все еще перевариваю, – говорю я.

Она знает, что я чуть не ушла? Может, она тоже чуть не ушла? Поворачиваюсь, и она шагает следом, подстраиваясь под меня.

– Да, и я.

Мы переходим улицу и вливаемся в поток людей, идущих в верхнюю часть Манхэттена. Я шагаю быстро, но она не отстает. Мне не терпится узнать, что она думает, кто она, откуда пришла, но я не знаю, с чего начать. Как спросить. Резко останавливаюсь и отхожу на край тротуара. Она тоже, и мы стоим, опираясь на гладкий мрамор здания, пропуская других, и ее зеленые глаза буравят меня.

– Так ты веришь в него? В одиночество? – спрашивает она вдруг, грубо, чтобы скрыть отчаяние, замешательство. Выплевывает это слово, и оно повисает в воздухе.

Я смотрю вверх, на устремленную в небо мраморную стену, тенью нависающую над нами. Трудно сказать, верю ли я в то, что не вполне понимаю. Не то чтобы я готова это признать. Я пыталась вытеснить доклад из головы и сосредоточиться на том, что могу контролировать: на изысканиях. Но каждый раз, закрывая глаза, все равно вижу странные голубые точки, материалы от Криса, лицо Маши, который так резко меня одернул.

– Алло? Кто-нибудь дома? – спрашивает Кошачий Глаз, не отрывая от меня взгляда.

– Ой, прости, да.

– Что «да»?

– Я верю в доклад. В данные. Я все проверила, они достоверные.

– Я не про данные спрашиваю. А про саму концепцию. Но если не хочешь об этом говорить, все нормально. Мне кажется, ты вообще не хочешь ни о чем говорить. Как будто считаешь себя лучше нас или типа того.

– Что? Нет, не считаю, – удивленно отвечаю я.

Может, и считаю, но не хотела никого обидеть или чтобы другие это поняли.

Несколько мгновений мы молчим. Вспоминаю, как Синди и Грег говорили, что, если ты умная, другим людям от этого может быть неудобно. «Люди просто боятся тебя, вот и все. Старайся не выставлять людей дураками. Постарайся не использовать такие сложные слова. Пожалуйста, хоть раз попробуй вписаться».

Но я старалась. В Программе одобряли предельную сосредоточенность и целеустремленность. Так что я вела себя так же и здесь. Думала, что другие воспримут это как знак уважения к ним, к проекту. Однако теперь мне приходит в голову, что у остальных, вероятно, были