На земле Заратуштры - Фарангис Авазматова

К слову, вот ещё что стоит обязательно знать о моём детстве: я очень часто появлялась в доме Мальми с тех самых пор, как она излечила меня, дав мне оберег от дурного глаза. С того самого дня, как она помогла мне излечиться от болезни маленьких камешков – я сама её так называла, – я часто заглядывала к ней в гости. Мальми жила относительно недалеко от нас – её маленький домик пристроился прямо у подножия большого зелёного холма, за которым начиналось бурлящее синее море. Недалеко от её дома располагался ещё один, старый и заброшенный, – местные не подходили к нему близко, а тётушки говорили мне, что там уже давно никто не жил. Вот все и боялись ходить туда – вдруг крыша обвалится? Больше поблизости домов не было, так что у моря жила только Мальми.

Мне нравилось проводить время с ней – она была добрым человеком и хорошо меня понимала. У неё дома всегда было очень уютно, и её сёстры – Сеги и Теги – тоже любили меня, хотя ближе всех себе я всё равно считала Мальми. Каждый раз, когда я приходила к ним, одна из них непременно бралась играть со мной, и меня неизменно угощали чем-то вкусным. Что мне нравилось в них, так это то, что они понимали: я – ребёнок, а значит, я для себя самой бог и творец, и поэтому старались смотреть на мир так же, как смотрю я. Мне не могло это не нравиться – и хоть я понимала, что так, в сущности, положено поступать всем мало-мальски порядочным взрослым, я считала Мальми и её сестёр своими подругами. Других, как ни банально, у меня попросту не было.

Мальми была знахаркой – так о ней говорили мои тётки и так о ней говорили, в общем-то, все в наших краях. Болезни, которые никто не мог излечить, непременно излечивала Мальми – к ней ходили все, кому нужна была помощь. Люди побаивались её, как обычно боятся тех, кто так или иначе их превосходит; Мальми, как говорили мне мои тётушки, превосходила местных жителей во всём. Тётя Роза и тётя Лилия же, напротив, поддерживали с Мальми хорошие отношения – и только сейчас, пробираясь сквозь толщу воспоминаний, я понимаю в полной мере, с чем это было связано, помимо общей чудаковатости и совместной отрешённости от общества посредственных обывателей.

Удивительно, что только сейчас я начинаю понимать, что в моей жизни всё, в сущности, складывалось довольно последовательно и очевидно. Со стороны может показаться, что моя судьба строилась постепенно, ступенька за ступенькой, как какой-нибудь незамысловатый, но всё же имеющий определённую систему карточный домик.

В тот день, который я про себя окрестила решающим, я спросила у Мальми, сидя у неё на кухне и болтая ногами из стороны в сторону:

– А что вы храните за этой дверью?

– Всё-то тебе нужно знать, – ответила Мальми и легонько щёлкнула меня по носу, – наступит время – и ты увидишь.

С этими словами она протянула мне кусочек яблока; она нарезала яблоки одно за другим, чтобы сделать пирог. Её младшие сёстры – Теги и Сеги – прогуливались неподалёку, собирая целебные растения у холма. Я с нескрываемым удовольствием закинула в рот предложенную мне яблочную дольку и с ещё более очевидным любопытством покосилась в сторону коридора, где совсем недавно и увидела заинтересовавшую меня дверь.

Никогда не могла назвать себя внимательным ребёнком: я была любознательной и в меру активной, но что до внимания – его мне явно не хватало. Поэтому, мне кажется, я не обратила внимания на эту дверь с самого начала. Видела её – её невозможно было не увидеть – но не придавала ей особого значения. Это была большая – удивительно большая для маленького дома Мальми – деревянная дверь с красивой тонкой резьбой. С первого взгляда могло показаться, что дверь вырезана из объёмного картона и вклеена в старый невзрачный дверной проём – настолько она не вписывалась в общее пространство.

Хоть я и была ребёнком недостаточно внимательным, но, что более важно, достаточно хорошо воспитанным; по крайней мере, моего воспитания мне хватило, чтобы не пытаться проникнуть за эту дверь тайком. Или не попытаться найти окно этой комнаты снаружи, чтобы подглядеть, что там. По правде, я и не интересовалась особенно этой дверью, пока в один из дней, разглядывая узор, не заметила весьма необычную для привычной резьбы деталь.

То был небольшой – совсем крохотный – каракал, притаившийся между витиеватыми петлями растительного орнамента. Каракал, самая настоящая степная рысь – точь-в-точь такая, как мне встретилась у водопада и защитила меня от назойливых мальчишек. Он, этот каракал на двери, был такой маленький, что заметить его с первого раза было практически невозможно – и одно то, что я со своей невнимательностью вообще заметила этот маленький элемент, можно было назвать своего рода чудом.

Обыкновенная красивая резная дверь вмиг приобрела для меня совершенно иной окрас – зная, что там, среди петляющих и закрученных ветвей замысловатого узора, притаилась степная рысь, я уже не могла спокойно относиться к этой двери. Относиться к ней так, будто в ней не было совсем ничего особенного.

Доев свой кусочек яблока, я спросила у Мальми, что это был за узор.

– О, – сказала она, тихонько улыбнувшись, – ведь это и не узор вовсе: это же язык паирика[9].

Мальми сказала это, будто самую очевидную вещь на свете, – на какую-то долю секунды мне даже стало стыдно оттого, что я этой вещи не знала. Однако я, как и всякий порядочный исследователь, сумела взять себя в руки и перебороть собственное стеснение; в конце концов, настоящий исследователь никогда не будет бояться незнания – он будет бояться невозможности перебороть его и узнать что-то новое.

Поэтому, воодушевлённая ощущением близости нового знания, переспросила её:

– Паирика?

– Маленькие пери, – кивнула Мальми, – их народец зовётся паирика. Это такие существа – они похожи на маленьких человечков. Живут на деревьях, в воде и даже в огне; по утрам они пьют рассветную росу и кланяются Солнцу, приветствуя его на нашей земле, а вечерами ткут из шёлковых вдовьих паутин сновидения.

– У них есть крылья? – восторженно спросила я.

Мальми кивнула в ответ:

– Некоторые из них – крылатые, некоторые – те, что живут в водоёмах, – имеют маленькие хвостики, прямо как у