Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

прекрасной груди!.. Залезайте!.. Поднимайтесь!.. Вы научитесь мыслить, а вместе с тем и жить, вы познаете жизнь во всей красе. Вот увидите, наверх идти куда веселее, чем вниз.

Вдруг раздался крик. В поисках опоры Сербица пыталась дотянуться до куста, но, не рассчитав расстояние, поскользнулась, сорвалась и кубарем пролетела несколько метров.

– С-е-р-б-и-ц-а!.. – заголосил Варварогений.

Пробираясь через заросли и исцарапав кожу, вместо того, чтобы пойти за всеми простым, исхоженным путём, она доказала Варварогению свою пламенную любовь.

– Вы поранились?.. – крикнул он, сбегая к ней и перепрыгивая через колючие кусты.

– Ничего страшного! Я привыкла к ранам… И потом, может, я это всё нарочно, чтобы остановить вашу погоню за смертью. Ведь любые мои раны – пустяки в сравнении с тем, что ждёт вас впереди.

Такая любовь Варварогения совершенно не устраивала. Он прекрасно понимал, что любовь Сербицы придаст ему больше сил, ещё больше решимости и задора, позволит ему полностью раскрыть свои возможности, но всё же чужую жертву он принимать не желал, и на любовь с условиями не соглашался.

– Всё или ничего! – с обидой в голосе произнёс Варварогений. – Вы хотите, чтобы я покинул мой Олимп. Так знайте же, заставить меня невозможно, пусть любовь и восхищение – всё равно что лёгкие для любого творца, но воздух – это кислород для тех, кто вливает духовную жизнь в народы и в человечество.

– Господи, неужели он никак не возьмёт в толк: чтобы мир тебя полюбил, нужно молчать! – подумала Сербица и, немного погодя, прибавила:

– Знаете что?.. Пока я катилась по земле, мне кое-что вспомнилось… Вам известно, что комиссия по делам Неизвестного Героя нашла при нём весьма длинное завещание?

– Тсс!.. Да, я тоже об этом слышал. И кстати, я как раз пытаюсь это завещание отыскать, но мне приходится преодолевать слишком много трудностей и препятствий. Вы же помните, как в меня стреляли?..

Сербица в замешательстве молчала.

В жизни Варварогения не осталось больше такой дороги – даже самой пустынной, – по которой он мог бы уйти прочь от мира, и теперь его повсюду настигали последователи и преследователи. Даже в непролазных зарослях!.. Вот и на этот раз, когда он шёл к памятнику Неизвестного Героя, его выследила целая шайка журналистов, которые уходили с Авалы и по дороге вытаптывали всё самое свежее и цветущее, что только попадалось им на глаза в райском уголке Варварогения. И хотя ни с кем из них он не был знаком, они под видом приятельского разговора устроили ему допрос. Он же, стараясь не обращать внимания на остроты этих ястребов в сорочьих перьях, продолжал расчищать путь для Сербицы.

– Какой же он вам приятель и товарищ, – вмешалась она, – если ни по возрасту, ни по профессии, ни по роду он вам не ровня? Профессии у Варварогения нет, но ему предстоит важная миссия. Он рождён, чтобы быть вашим наставником, а не объектом ваших клеветнических нападок.

В ответ на замечание Сербицы эта свора югославских юнцов, вконец одичавших после войны, разразилась презрительными насмешками. Один из них, сын генерала, променявшего свой чин на биржевые спекуляции, не выдержал такого, как ему казалось, откровенного пренебрежения к своей персоне и, преградив Варварогению дорогу, подал голос:

– Ты что ж, старик, и впрямь возомнил себя кем-то особенным?

– Ничего подобного! Я считаю, что я такой, как есть, ничуть не лучше и не хуже. И мне этого достаточно! А вот ты, вы все?.. Положа руку на сердце, вы о себе такое сказать можете? Вечно вы, как и ваши отцы, воображаете о себе больше, чем есть. Ну и?.. Извольте тогда хотя бы мириться с моим существованием в вашем мире, дайте каждому свободно идти по жизни. Уверяю вас – и передайте это вашим начальникам, – что мне никогда и в голову не придёт останавливать кого-нибудь на полпути или же оскорблять кого попало, даже самого безмозглого из вас. Dixi[13]..

– Ха!.. Ха!.. Ха!.. Вот уж кто латинское словцо к месту ввернуть не может, – съязвил ещё один, сын крупного торговца птицей.

– А ты даже на родном языке не к месту говоришь!

– Ух, мерзкая рожа… – прошипел третий.

– Твоя-то? Это точно, да хоть по-гречески скажи!

– Ну и варвар! – бросил четвёртый.

– И больше того: Варварогений!

– Придурок!.. – рявкнул пятый.

– Мне-то лучше видно, но я же никому ничего не говорю!

– Так он сумасшедший!.. – ухмыльнулся шестой.

– Да, сумасшедший и варвар, вот и получается моё имя: Варварогений!

Они продолжали его оскорблять, выводить из себя, запугивать, хотя он не давал к этому ни малейшего повода. И поскольку Варварогению уже не раз приходилось преодолевать себя, то и тут он будто бы не воспринимал всерьёз всё, что слышал в свой адрес. На все слова он отвечал улыбкой и даже виду не подавал, что ему больно. Сербицу восхищало ещё и это его необычайное достоинство, однако она не подозревала, какими ручьями у него внутри непроизвольно лились слёзы, как много невидимых шрамов навсегда останется у него на сердце. Человеческий яд – сильнейший из всех – навечно проник в его тело.

Варварогений не мог забыть нападок, сыпавшихся на него с самого раннего детства, и виной тому была любовь. Он родился, чтобы любить мир, однако тот же самый мир всеми средствами ему противился. Он появился на свет под звуки песни, однако вырос среди человеческой ненависти – в ту пору, когда все вокруг твердили о человеколюбии, а на деле оказывались человекофобами.

Погрузившись в молчаливую задумчивость, Варварогений сказал себе:

– Гнусны те страны и миры, что истязают своих творцов!

18. Сербица пытается понять Варварогения

В молчании Варварогений присел на одну из опор для цепей, натянутых вокруг памятника Неизвестному Герою, и молчание это, к которому он сам же себя принуждал, было пронизано болью. Только что, когда он отбивался от провокаций югославских журналистов, ему пришлось выстоять под градом человеческих мерзостей. Но он принял их все с необычайной выдержкой.

– Как жаль, что столько искренних стремлений и усилий пропали даром! – вздохнула Сербица.

– Наверное… чтобы приучить одного зверя, надо было найти себе другого! – подумал Варварогений. Он не промолвил ни слова, но как будто согласился с ней, скользнув по ней чуть потускневшим, блуждающим взглядом. Приняв молчание Варварогения за какую-то досаду, за душевную боль, Сербица не на шутку встревожилась и страдала ещё сильнее, чем он.

Кэрри Хаузер. Возлюбленные. «Зенит». № 8. 1921

А ведь и правда, несколько часов назад в жизни Сербицы произошли серьёзные изменения. Так, сознание её окрасилось