Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

в новые цвета, а речь обрела иную форму. Она сама заметила эти перемены и теперь отчётливо понимала, что любит бездействующего, безмолвного Варварогения совсем не так, как Варварогения деятельного, порывистого и бойкого на язык. Ей пришлось признать, что рассыпать семена зенитизма, поднимать бури в умах и созидать новые миры в человеческих душах – вот истинное призвание Варварогения. Именно благодаря этим свершениям загоралось пламя огромной её любви и даже страсти, именно такой Варварогений – её гордость, мужчина и наставник, с которым она хотела быть рядом. Авала – ничто без Варварогения, и Сербица, наконец, осознала, что душевные бури, возможно, и есть самое спасительное и самое животворящее дыхание человечества.

В эти минуты Сербица переживала очень болезненный нравственный перелом, и вместе с тем она боялась за свою любовь, почувствовав, что новый свет, появившийся в её жизни, временами теряет яркость. Как и Авала, она будто овдовела, в одночасье лишившись чего-то важного, ещё недавно переполнявшего её до краёв. Была ли тому причиной духовная мощь её несостоявшегося любовника, или же её собственная любовная сила? Сербица точно не знала. Однако она понимала, что красота её утратила прежний блеск.

А потому Варварогений не слишком удивился, когда Сербица вдруг воскликнула:

– Скажи же что-нибудь, крикни, подай голос! Твоё молчание меня убивает, оно убивает мою любовь! Говори что угодно, только не молчи. Поговори со мной!.. Мне больше ничего для счастья не нужно.

– Пока меня оскорбляют и обворовывают, мне нечего сказать. Только не думай, что страдать приходится тебе одной. Меня ведь тоже убивают. Но, по правде говоря, это не так уж и плохо: чтобы жить собственной жизнью, нужна истинная отвага! А сейчас лучше уж сажать жёлуди, чем что-либо говорить. Давай не будем нарушать тишину, пока не стемнеет. Ночь зажжёт на небе мириады безымянных звёзд, которых не видно при свете дня, когда восходит могучее и единственное в своём роде солнце. То же самое, Сербица-Красавица, происходит и с людьми во тьме нашего века: звёзды мерцают, пока не появится солнце!

– Страдает ли он?.. – с тревогой подумала она. – Да как мне судить? Появившись на свет, он не смог добиться признания своей гениальности в родной стране – ведь там он и открыл зенитизм – и, по всей видимости, уже не сможет, разве только на смертном одре. А значит, не исключено, что эта мысль приносит ему страдания… И разделить собственные нравственные ценности, свой духовный путь с народом, над которым властвует вражий дух, он тоже не сумел, а стало быть, разочаровался и, возможно, на самом деле очень страдает. Тем более что наш народ хочет за один день приобщиться к цивилизации, однако никому, кроме быдла, просвещать себя не позволяет… Те, кому дано право слова, убедили сербский народ, что для такой чепухи сейчас не время, что им некогда и незачем читать книги… Тогда почему с лица Варварогения не сходит улыбка?.. Что ж, может быть, он страдает совсем не так, как остальные. Но почему же он никогда не признаётся в том, что несчастен?.. Видимо, его нельзя ставить в один ряд с нами, и умом нам его не постичь… Он мне не раз говорил, что цивилизованные – ив большинстве своём несведущие – люди, как правило, не способны добраться до сути: они с трудом воспринимают те идеи и вещи, которых нет в классических книгах, школьных учебниках или на пороге их дома. И лишь с истинно цивилизованными людьми можно, как он мне объяснял, откровенно обсуждать децивилизацию. В итоге на Балканах все, кто честит его варваром, воображают себя европейцами. А другие, зовущие его безумцем, важно восседают в гриве европейской цивилизации так, словно у них круглый год карнавал. До чего же печально! Ведь каждый из них уверен, что никто на свете не умеет мочиться на стену так, как они!

19. Большевик на московском пайке

Не говоря ни слова, Варварогений и Сербица с улыбкой смотрели на цветы и венки, возложенные в честь Джурджевдана к подножию памятника Неизвестному Сербскому Герою, как вдруг к ним подошёл офицер королевской гвардии. Первым делом этот коренастый, нафабренный субъект в красных брюках, до блеска начищенных сапогах и болотном кителе обратился к Варварогению – не столько из почтения к нашему герою, сколько из-за Сербицы, – решив, что дама в его обществе заскучала. Но если слуга Всевышнего принял Варварогения за сына Сербицы, то офицер решил, что они брат и сестра.

– Когда же меня примут за меня самого? – мысленно возмутился Варварогений. – Лет через сто после моей смерти, не раньше!

Пытаясь навязаться и понравиться Сербице, офицер королевской гвардии начал наступательный манёвр с вопроса, адресованного Варварогению. Видимо, вопрос этот казался ему самым что ни на есть оригинальным:

– Кем ты хочешь стать?

И, не дожидаясь ответа:

– Небось, офицером?

– Ну когда же, наконец, меня примут за меня самого?! – вновь подумал Варварогений и ничего не ответил.

– Он что, немой?.. Глухой?.. Эх ты!.. Жаль только зрячий, а то был бы ваш братец ещё и слепым! – продолжил беседу офицер.

– Не ваше дело, – отрезала Сербица. – Вообще-то он основоположник зенитизма и кнез (принц) Авалы, а это ещё весомей, чем королевский титул. И к вашему сведению, никем он становиться не собирается – даже испанским церемониймейстером быть не желает!

– Браво!.. – зааплодировал Варварогений.

– От всей души поздравляю вас! – произнёс офицер, поклонившись, словно шарнирная кукла. – Что ж, ваш брат – философ, а следовательно, офицером ему не стать.

Сербица сделала вид, будто хочет сорвать несколько цветов, а сама тем временем шепнула на ухо Варварогению пару слов, умоляя его прервать молчание. И к счастью, её просьба возымела действие.

– Все ваши доводы, – начал Варварогений, – сущий вздор. И честно говоря, меня уже ничего не удивляет! Пока мой отец сражался за великую Сербию, пока он десять лет кряду захлёбывался в грязи освободительных ° 37

воин, вы сидели в лагере противника, которого величают Австрией38. Да и вообще, Александр Сербский – тот, кого воспитывал Аристотель, – был в первую очередь философом39. И это нисколько не помешало ему стать виднейшим полководцем своего времени: Наполеона его слава мучила, пожалуй, даже сильнее, чем поражение в России или в битве при Ватерлоо, что уж и говорить о трусливом дружке Вольтера Фридрихе II40. Или взять, к примеру, Георгия Петровича по прозвищу Карагеоргий41 – вот величайший, гениальный сербский варвар!..

– Гм!.. Не забывайте, господине, что я служил офицером в австро-венгерской армии, и мне неприятно слышать имя…

– Карагеоргия?..

– Именно!.. Но