Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич

Я для них как заноза, потому что я искренен и свободен. Они держат меня за полоумного, поскольку я продолжаю прокладывать собственный духовный путь – тот путь, которым, возможно, завтра пойдёт весь народ. Поэтому, увы, нас разделяет мост длиною в век, если не больше!.. Среди них я слыву проходимцем, человеком без сердца и таланта, ведь мысль о доблестном сердце и собственном гении вызывает в этом царстве страх. Мои сограждане не знают, что делать со своим умом, однако и моё мировоззрение у них не в почёте, ведь в нём отражаются их пороки и, как в зеркале, видны их страдания. Они только и умеют, что клеветать на самих себя, осыпая клеветой своего пророка!

Ещё Лафонтен говорил:

Случайностью бывает рождено

Общественное мнение; оно

Рождает то, чему названье – мода48.

Несколько месяцев прошли в чудовищных муках, ибо Варварогений утопал в реальности, обладающей неведомой для него силой. От прежней его жизни не осталось ничего. Полгода он тщетно скитался по родной земле и по другим странам Центральной Европы в поисках матери, Феи Морганы, и ненаглядной Сербицы. И однажды, навидавшись самого беспросветного горя, загнанный, точно дикий зверь, Варварогений оказался на западном рубеже Югославии, из которой он убегал навсегда вслед за несбыточной мечтой. Он стоял у моста, соединявшего (или разделявшего!) новую Сербию и новую Италию49, и, впервые в жизни оплакивая судьбу, прижимал к груди завещание отца своего, Неизвестного Героя, которое он обнаружил в плитах памятника. О чём в этом завещании говорилось, не знал никто, да и для самого Варварогения эта тайна пока что оставалась неразгаданной.

– Для всего существуют законы, но, увы, они существуют не для всех! – с тоской подумал Варварогений.

И правда, ведь в этот миг он – тот, чью мысль осквернили, предали, обезобразили, чью свободу пытались отобрать, а жизнь загубить – обнаружил, что дорога проклятых, отверженных и ссыльных была самой красивой на свете. Перед ним открылся путь в изгнание, усеянный изумительными цветами, и после травли (этого бича душ человеческих!), которую ему приходилось терпеть с первых дней, здесь он увидел лишь путь к избавлению.

Он шёл из Белграда – города, тоже жившего в вековых мучениях, города, который в IV столетии до нашей эры основали кельты50, а затем достраивали их потомки сербы – и вот ясным декабрьским вечером он вышел к тому самому мосту между Сушаком и Фиуме. Затесавшись в будничную толпу, он лихо, можно сказать, одним махом промчался по мосту и перескочил с балканского континента в Европу. А поскольку он твёрдо решил не откликаться на призывы часовых, то и здесь, на этом мосту, он вновь поставил свою жизнь на кон.

– Наконец-то! – подумал он. – Мост между Балканами и Европой я сжёг!.. Когда-то этот мост был в Константинополе, а теперь, после войны, сербы перенесли его в Фиуме. Впрочем, сербы всего лишь идут по стопам своих кельтских предков. Я же, увидев мост, как бечева натянутый меж континентами, теперь никогда его не забуду. До чего же нелепа эта политика с экономикой: паспорта, закрытые границы, искусственные барьеры, отделяющие друг от друга соседние народы или разрезающие города пополам – без сербского тыла в Фиуме ведь не жизнь, а прозябание! Управлять экономикой так же глупо, как управлять разумом. А что такое экономика, если не разум материи?

Мост через р. Рьечина, отделяющий итальянский Фиуме от югославского Сушака. 1930-е

Первую ночь в Европе Варварогений провёл на берегу Адриатики, в гостинице «Европа». Ночь эта выдалась беспокойной, но было в ней своё очарование, даже великолепие, волшебство, какое случается лишь раз в жизни. Ему казалось, что все улицы Фиуме исполняют в его честь танец – точно так же, как по пути в Европу плясал под его ногами мост. И той же ночью на него нахлынуло иное чувство – он словно взмыл на широких крыльях над Авалой, оставив внизу всю человеческую действительность и пошлость, всю антизенитистскую грязь. Он упивался свободой и в то же время верил, что, спустившись с авальских облаков на новую, неизведанную землю, он исполнил чуть ли не самую заветную мечту, практически сотворил чудо – совершил бросок в другую жизнь! Он больше ни о чём не думал, и, позабыв мать и Сербицу, грезил о новой, лучшей жизни в такой реальности, какую не сравнить ни с авальскими, ни с материнскими тучами и озарениями. Казалось, всё остальное исчезло. Он с головой окунулся в омут страстных надежд на будущее, и нескончаемые муки любви и голода, которые он познал после своего изгнания с Авалы и после похищения Сербицы, теперь ему были не страшны.

22. День рождения короля Александра в Фиуме

17 декабря 1926 года фиумские сербы праздновали день рождения короля Александра51. Однако Варварогений потерял календарь и этой даты не помнил. Королевские торжества его нисколько не занимали, а в сердце не было места для обиды – для такой, в общем-то, человеческой злобы, какую испытывают гонимые к своим гонителям. Однако он не забыл, что именно полиция короля Александра толкнула его на путь отчаяния, что именно королевский меч так долго висел над его головой52. И вот по любопытному стечению обстоятельств он оказался здесь ровно в день рождения короля и, хмелея от собственной смелости, тоже праздновал рождение – рождение новой свободы, которую обрёл он на чужой земле, выказав отвагу, нравственную целостность и непреклонную волю.

Гранд-отель «Европа» в Фиуме. Почтовая карточка. Нач. XX в.

В девять утра он спустился из номера в гостинице «Европа» – в то же время словно бы сходя по ступеням своих грёз и воображая прекрасное будущее во Франции – и у выхода встретил какого-то незнакомого серба. Тот назвался врачом и пригласил его на обедню, которую служили в здешней сербской церкви в честь короля Александра.

– Мне очень жаль, сударь, но обедни – это сущие бредни!

– Что вы сказали? – удивился врач. – Вы не желаете исполнить долг верности государю, ваш патриотический долг?

– И речи об этом нет! Чтобы быть патриотом, нужна всё-таки родина. А у меня, увы…

– Я вас не понимаю…

– Вы такой не единственный и не первый. Меня всюду плохо понимают. И знаете, почему?.. Потому что я влюблён в доблесть и истину. Вот по этому-то моя страна

и выбросила меня на берег Адриатики, точно обломок корабля после