Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

Сомов заерзал на стуле, словно ему неудобно стало сидеть: от непривычной позы затекли ноги. Глянул на меня как-то очень просительно и в то же время доверчиво.

– Я понимаю… – сказал он, волнуясь. – Оставшегося в подполье ожидают не только победы… Нельзя исключать даже самого трагического – гестаповского застенка. Чтобы неожиданное не застало врасплох, не обезоружило, надо готовить себя к худшему. Вот Рахметов в книге Чернышевского «Что делать?»… Готовил себя к возможной встрече со своими палачами. Я имею в виду не гвозди и битое бутылочное стекло вместо матраца, а моральную сторону, идейную.

Он был со мною предельно откровенен. Я с уважением подумал: «А такие при необходимости умеют молчать».

– Есть серьезные основания предполагать, – сказал я, – что гитлеровцы постараются заслать свою агентуру в район будущего действия вашего подполья уже сейчас. Поэтому при проведении любых мероприятий надо проявлять особую бдительность.

Он закивал:

– Это само собою разумеется. Правда, у меня еще нет нужного опыта… Но по всем сложным вопросам я консультируюсь с бывшим чекистом, будущим командиром партизанского отряда Карауловым.

– Ивану Евдокимовичу действительно в таких делах опыта не занимать, – одобрительно высказался Белоконь. – И вот вам с Петром Ильичом уже сейчас надо предпринять кое-какие контрмеры, иначе дело может обернуться так, что подполье не сумеет выполнить своих задач.

– Все, что от нас зависит… – Сомов воодушевился. – Меня радует патриотическое настроение наших людей. Жизнь – она со многими углами, порою острыми. Во имя больших интересов мы не всегда были предельно справедливы и гуманны в отношении друг к другу. А сейчас все живут одним – ненавистью к гитлеровцам. С месяц тому мне довелось свидеться с одним бывшим раскулаченным из Ивановки. В госпитале лежал… Его семью вывезли в Сибирь. Но на новом месте им создали условия, и они обросли хозяйством позажиточнее того, что было здесь. Земли – вдоволь, отменные луга. Работал в колхозе. Увидел меня – улыбается. «Спасибо, Николай, по твоей милости света белого повидал». Я его раскулачивал. А он ко мне как к другу! Фронтовик. Ранен.

Сомов в своем оптимистическом выводе был прав и неправ. Несчастье, свалившееся на Родину, действительно сплотило нас еще больше, мелочи жизни отошли на второй план. Но не для всех. Во Львове по нашим отступающим частям националисты стреляли из окон, с чердаков. На оккупированной территории гитлеровцы создавали полицию из местного населения. Мне были известны случаи, когда выдавали врагу наших бойцов и командиров, выбиравшихся из окружения. Одной из задач, стоящих передо мной, контрразведчиком, остающимся на оккупированной территории, было выявлять таких предателей, Поднимать против них на беспощадную борьбу патриотов.

– Есть, Николай Лаврентьевич, люди, – сказал с нажимом Белоконь, – которые люто ненавидят Советскую власть. Но вам в подполье придется сталкиваться и с другим – с обычной трусостью, угодничеством перед силой… А разбираться в истоках предательства будет просто недосуг.

– Так хочется верить в хорошее, что есть в человеке, – с грустинкой проговорил Сомов.

– И верьте! Но не слепо. Нет большей обиды, чем обида недоверием, но нет большего преступления в наших обстоятельствах, чем потеря бдительности.

Сомов мне нравился все больше и больше: из увлекающихся, из тех, кто не умеет служить делу вполсилы. О своей будущей работе в подполье говорил вдохновенно:

– Кроме партизанских отрядов мы намерены создать молодежно-комсомольские группы в каждом селе и поселке. Немногочисленные, но надежные. Руководителей подберем из заслуженных людей, а членами группы будут парнишки и девчонки. Молодежь мечтает о подвигах, вот она и будет их совершать. Тут главное – проконтролировать, чтобы молодежь не зарывалась, а делала все продуманно, грамотно.

Николай Лаврентьевич называл десятки имен и фамилий, давал людям свои и, по-моему, довольно точные характеристики. О Караулове, к примеру, он так сказал:

– Человечище. Ростом – верста коломенская, в плечах – косая сажень. Усищи, как у Тараса Бульбы. Бас – на зависть самому Михайлову. Шептаться не умеет, кланяться и ползать не обучен. Вот так и прет через жизнь напролом. Удача ему всегда сопутствует. Это знает вся Ивановка. И люди за Иваном Евдокимовичем готовы в огонь и воду. Мне кажется, это ценнейшее качество для командира партизанского отряда.

В таких же сочных красках Сомов описал и Лысака:

– Прямая противоположность Караулову: хитер и осторожен. На кривой такого не объедешь. Есть в нем этакая мужицкая мудрость.

– Природные условия для действия партизанских отрядов в Донбассе не ахти какие, – в сдерживающих тонах заговорил Федор Николаевич. – В степи, особенно зимою, большую группу людей не спрячешь. Более-менее подходящие леса лишь в районе Светлова. Это, конечно, не брянские леса, но все же. Эти условия диктуют и задачи, которые предстоит решать подполью, вынужденному действовать небольшими маневренными группами. Оно должно вести глубокую войсковую разведку, снабжать разведотдел и политотдел фронта информацией и вести постоянную агитационную работу среди населения. Очень важно показать остающимся в оккупации, что Советская власть вездесуща, а сама оккупация – дело временное. Для того чтобы не позволить врагам разгромить подполье единым махом, надо избегать крупных столкновений с гитлеровцами, а борьбу вести скрытую.

Явился Лысак. Запыхался. Пот градом, не успевает вытирать его с загоревшего лба платком. Спешил человек. Лысак был довольно тучен, но при всем при том подвижен и даже чуточку суетлив. Помня характеристику, какую ему дал Сомов, я внимательно присматривался, невольно карауля момент, когда проявит себя хваленая мужицкая смекалка и рабочая хитрость. Но что-то не замечал ни того ни другого. «Видимо, условия не те», – решил я.

Беседу с Лысаком вел в основном Федор Николаевич. Я слушал. Вопросов почти не задавал. Лысака я встретил впервые, и мне хотелось по профессиональной традиции на первых порах просто присмотреться, привыкнуть к человеку. А вопросы… Для них еще приспеет время.

Когда Лысак ушел, Сомов спросил меня:

– От нас, будущих подпольщиков, на данном этапе какая-нибудь помощь нужна?

Я рассказал ему о странностях, связанных с деятельностью ракетчиков-сигнальщиков.

– В Светловском районе их выявлено и задержано предостаточно. Сигналили они множество раз, а вражеские самолеты по-настоящему еще не бомбили ни станцию, где скапливаются воинские эшелоны, ни сам город, имеющий стратегическое значение.

Сомов понял мою тревогу:

– Замышляют что-то пакостное.

Я попросил его мобилизовать городские группы самообороны, а также всеобуч на борьбу с ракетчиками-сигнальщиками.

– Пусть местная газета поместит хороший материал о тех, кто отличится в этом деле, – посоветовал Белоконь.

– Надо заставить нервничать хозяина передатчика. Пусть у него вызревает опасение, что патриоты вездесущи. Он начнет принимать какие-то меры, активизируется, – согласился я с ним.

Четыре тяжелых контейнера

Поехать в Ивановку вместе с Сомовым и Белоконем мне не довелось. Меня в кабинете у председателя райисполкома разыскал капитан Копейка и сообщил:

– Товарищ полковник, к вам прибыла военврач Неделина. Она по поводу того госпиталя, в котором оперировали Сугонюка.

Пришлось извиниться перед Федором Николаевичем. Он отпустил меня:

– Мы всегда предпочтение отдаем тем делам, которые неотложны.

Я поспешил в отделение НКВД.

В кабинете капитана Копейки меня поджидала рослая женщина, одетая в форму военврача. Капитан Копейка тактично оставил нас вдвоем.

Военврач заговорила низким, грудным голосом:

– Меня прислали к вам как специалиста по госпиталю № 35767. Я там работала врачом и была свидетелем его гибели. Любовь Ивановна Неделина, – представилась она.

Неделина! Неделиным было подписано медицинское свидетельство Сугонюка.

– Значит, госпиталь погиб? – спросил я, предложив Неделиной присесть.

– Да. Тридцатого июля. Наскочили фашистские танки, начали утюжить повозки с ранеными, расстреливать сараи, где находился медперсонал. Мой муж был начальником этого госпиталя. Он поднял над собою санитарный флаг и пошел навстречу одному из танков, намереваясь таким способом приостановить ужасную бойню. Танк вдавил его в землю. Меня усадили в одну из машин с ранеными. Как вырвались из этого ада, не представляю, я тогда потеряла сознание.

– Любовь Ивановна, может быть, припомните, двадцать девятого июля, накануне этих событий, раненых эвакуировали?

– Само собою. Раненых оперировали и при первой же возможности отправляли в тыл, чтобы освободить место для других.

Если верить свидетельству, Сугонюк был эвакуирован именно двадцать девятого. Выходит, мои подозрения необоснованны?