Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

Осторожно спрашиваю Неделину:

– Часто доводилось вашему госпиталю комиссовать раненных, особенно контуженых?

– Мы оперировали и отправляли в эвакогоспитали. Комиссовали уже там. Тем более контуженых.

– А в порядке исключения? – допытывался я.

– В той напряженной обстановке могли быть и исключения…. Хотя жизнь на них не очень-то щедро отпускала время. Я – нейрохирург, а по восемнадцать часов не выпускала из рук скальпеля, ампутировала. Время летнее, раны гноятся. Чуть что – и гангрена.

Я показал ей фотокопию свидетельства Сугонюка. Неделина дважды прочитала его вслух, долго присматривалась к подписи, наконец заявила:

– Подпись моего мужа. Со всеми характерными особенностями. Выдано двадцать девятого… Ужаснейший день. За ночь доставили большую партию раненых. Чуть рассвело, все, кто мог, взялись за скальпели. Нас бомбили. Где-то после обеда, часа в четыре, погиб хирург Грипак. Накрыл раненого во время бомбежки. Муж заканчивал его операцию. Потом мы похоронили Грипака. И после этого уже ничего делать не могли. Выпили по полстакана спирту, завалились спать. Возможно, на свидетельстве перепутана дата?

Я не без удовольствия отметил про себя: «Свидетельство фальшивое!»

– Любовь Ивановна, проконсультируйте нашего больного. Только ничему не удивляйтесь и никаких диагнозов не отрицайте. Может быть, припомните его лицо.

– Лицо – вряд ли, – ответила Неделина. – Скорее бы узнала культю своей работы.

Ее возвращения из больницы я ждал с огромным нетерпением. Пробыла она там часа полтора. Вернулась расстроенная. Села. Закурила. Я не торопил с рассказом. Но вот резким мужским тычком Неделина загасила окурок о мраморную пепельницу.

– Полная взаимная неузнаваемость. И вообще, по специфике ранения Сугонюк не наш. Случалось – всяких привозили. Но его первичная рана – не из тяжелых: без повреждения костей. С такими справлялись санроты и санбаты. Я его спрашиваю: «Где вас так угораздило?» Он отвечает: «Под Бердичевом». Я обрадовалась: «О! И мне довелось там побывать. Хозяйство Пронина. Не слыхали?» Это наш комиссар, знаете, из стойких коммунистов двадцатых годов. Удивительно добрый и отзывчивый человек. Почти не было раненого, с которым бы он не побеседовал. Без него не могла состояться комиссия. Ваш Сугонюк мне отвечает: «Я воевал в дивизии у Субботина». Субботин действительно погиб под Бердичевом. Привезли к нам в госпиталь, а уже поздно.

Я поблагодарил Неделину за помощь, поинтересовался, как она будет возвращаться.

– Поездом. До Ростова, оттуда уже в Таганрог. Если я вам была чем-то полезна, это для меня большое утешение. Толком не предупредили. Вызывает начальник госпиталя: «Поезжайте немедленно в Светлово. Там вам предстоит встреча с кем-то из сотрудников вашего мужа». Ну и координаты! Представляете, как я сюда летела! А тут все совсем другое.

Я понимал ее разочарование. Но она действительно помогла нам.

Сугонюка выписали из больницы. И в тот же день в двадцать три пятьдесят пять заработал передатчик. Пеленгаторы уже караулили его. Направление взяли со снайперской точностью. Радист устроился в старенькой кузнице-развалюшке на краю села. Хитер Сугонюк! А я-то думал, что он держит передатчик дома. И вообще он оказался более сложным человеком, чем его представляла Надежда. Она просто недооценивала своего Шоху. Липовое свидетельство было подделано с учетом всех обстоятельств: совпадали даты, фамилии, сроки. Для рядового агента такую кропотливую работу делать не будут. Значит, и задание Шоха получил не рядовое.

После ухода Сугонюка я обследовал кузницу, нашел передатчик.

Вот она, первая настоящая удача! Время предположений и домыслов истекло, наступила пора действий.

Я позвонил Борзову, рассказал о ситуации. Он поздравил меня с успехом. И посоветовал:

– Надо выставлять где-то неподалеку круглосуточный пост, да, пожалуй, и не один. Пеленгаторы пеленгаторами, а визуальное наблюдение – дело надежное. Может, у Сугонюка есть помощники. Необходимо срочно под благовидными предлогами вводить в Александровку своих людей, устанавливать неусыпное наблюдение за домом.

Удобнее всего было поселить партию эвакуированных, а между ними и чекистов. Из молодежи.

Напротив Сугонюка, в небольшом ветхом доме, жили двое старых людей. Что ж, место удобное.

Я обратился с просьбой к Сомову, председателю райисполкома, за помощью. Он меня понял с полуслова и пообещал прислать первую партию эвакуированных в Александровку.

На следующий день около двух часов, когда жена была в колхозе, Шоха, толкая впереди себя двухколесную тележку, направился к заповедной посадке. Это на вторые сутки после выписки из больницы, где его оперировали! Он рубил сушняк, вытаскивал его на клеверище к тележке. Нарубил две большие кучи. Потом перебрался на противоположный, восточный край клеверища и там махал острым топором почти без отдыха. Устал. Долго отдыхал. Хворост не забрал, даже тележку оставил, загнал в кусты и оставил.

Готовит сигнальные костры!

Я телеграфировал об этом Борзову. Через четыре часа Андрей Павлович специальным самолетом приземлился на Светловском полевом аэродроме, а к десяти вечера был уже у нас под Александровкой.

– Я вам привез шифровальщика. Первый военный выпуск нашего училища, – представил Борзов хрупкого паренька, похожего на девчонку-подростка.

– Товарищ полковник, младший лейтенант Князев прибыл в наше распоряжение, – четко отрапортовал тот, и вдруг его нежные щеки, которых, по-моему, еще не касалась бритва, залил густой румянец.

Нос – пуговкой, глаза светлые-светлые. Я почему-то настроился на игривый лад. Говорю:

– Я начинал войну в корпусе, которым командовал Иннокентий Владимирович Князев. Это не ваш родственник?

– Мой дедушка, – ответил шифровальщик и стал совсем алым, как маков цвет.

– Рад, – отвечаю, – что доведется служить вместе с внуком такого умного и храброго человека.

Чувствовалось, что Борзов по-отечески опекал младшего лейтенанта. Положив руку ему на плечо, сказал мне:

– Петр Ильич, младший лейтенант Князев – человек далеко не робкого десятка. Он подал три рапорта с просьбой направить его в тыл противника для настоящей работы, получил два взыскания за непродуманные действия, и вот на третий пришлось пойти ему навстречу. Вы к нему присмотритесь, если подойдет, оставлю его с вами до Победы. Шифровальщик с головой. Радист – похуже, нуждается в практике. Но этот недостаток восполняется хорошим знанием немецкого языка.

Младший лейтенант мягко, очень вежливо освободил свое плечо от руки Борзова.

– Крестника отдаю вам, – сказал Борзов.

Так вот кого привез Андрей Павлович! Своего крестника, единственного сына знаменитого профессора-физика Князева.

Двое сыновей Борзова погибли. Старший – в Испании, младший – в научной экспедиции, изучавшей Крайний Север нашей страны. Андрей Павлович всей душой привязался к крестнику. Не однажды он расхваливал таланты мальчишки: «Аналитический ум! Поднимется на крыло – заткнет за пояс отца-ученого!»

Я вмиг представил, какую родительскую осаду выдержал хрупкий паренек, прежде чем настоял на своем и Борзов пообещал направить его в группу, которой предстояло работать в условиях оккупации.

Я взглянул на младшего лейтенанта уже совершенно иными глазами. По всему этот хрупкий юноша из упорных и самолюбивых. Мне нравятся такие, особенно когда самолюбие направлено на защиту человеческих достоинств.

– Мы сработаемся с младшим лейтенантом Князевым, – ответил я Борзову.

Он вздохнул. Может быть, в душе надеялся, что я скажу, дескать, такой молодой шифровальщик мне не подойдет.

Борзов заговорил о деле:

– Нашему аналитическому отделу удалось расшифровать две депеши Сугонюка. Над этим неплохо потрудился младший лейтенант Князев. Разработал специальные таблицы, способствовавшие поиску ключа.

– Шифр был нетрудный, построен на принципах русского алфавита. И кроме того, мне просто повезло, – пояснил младший лейтенант.

«Еще одна хорошая черта характера», – подумал я.

Честно говоря, передавая звуковую и цифровую запись шоховских шифровок в аналитический отдел, я как-то не особенно верил в удачу. Правда, перед войной этот отдел нам дважды неплохо помог. Но тогда в его распоряжении было десятка полтора перехваченных текстов, а дешифровкой занимались более месяца. Сейчас мы имели всего три радиограммы, причем одна без начала. «Видать, солидная у них практика, коль так навострились!»

– Вот полюбопытствуйте. – Борзов передал мне текст.

Самая длинная радиограмма гласила: «Врач определил сепсис. Вынужден лечь на операцию, принять «Комету» в указанные сроки не смогу. По возвращении из больницы выйду на связь в обычное время».

Вторая шифровка сообщала: «Вернулся. Обстановка благоприятствует. Рекомендую второй