Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

александровского фельдшера. Камфару колет, еще какую-то дрянь, повязку сделал. Говорит, пострадавший потерял много крови. Предлагаю: «Возьми для такого случая мою, у меня первая группа, любому подойдет». А он не умеет делать переливание крови на живом, ему подавай ампулу.

В одной из комнат огромного дома на кровати лежал мужчина. Комната была освещена керосиновой лампой «молния». В одиннадцать часов вечера сельский движок переставал работать. Александровка погружалась до утра в темноту.

Желтоватый свет лампы накладывал на все свой неестественный оттенок: желтоватые пузырьки с лекарством на комоде, желтоватая наволочка на подушке, желтоватый старичок хлопотун, склонившийся над пострадавшим, и восковое лицо самого Чухлая.

– Есть какая-нибудь надежда? – спросил я сельского фельдшера.

Он обернулся ко мне. Снял старомодное пенсне, протер стекло платком, посмотрел на раненого и ответил:

– Я всего лишь сельский фельдшер… Тут нужно хирургическое вмешательство, причем желательно нейрохирурга. А больной нетранспортабелен. У него сотрясение мозга.

Я пригласил капитана в соседнюю комнату.

– Сугонюк раньше завтрашнего вечера не вернется. Но надо решить вопрос, что с ним делать. Брать – не хочется, продолжать игру – рискованно.

– Документы у пострадавшего в полном порядке. Ростовская прописка еще с 1939 года, – перечислял капитан. – Паспорт, военный билет, заводской пропуск на имя Селиверстова Николая Николаевича. Есть отпускное свидетельство. Пострадал гражданин Селиверстов на почве амурных дел. Так что мы можем спокойно отойти в сторону. Пусть Надежда Степановна доложит своему мужу, как все произошло. Фельдшер доставит пострадавшего в больницу. Надо – вызовем нейрохирурга из области.

Я подумал, что это, может быть, действительно лучший выход из создавшегося положения.

– Но фельдшер говорит: нетранспортабельный.

– Да мы гражданина пострадавшего на руках, как родного! – заверил капитан.

Затем у меня состоялся разговор с Надеждой. В сторону смотрит, глаза не смеет поднять.

– Он меня целый день терзал, все хотел повернуть на старое. «Я, – говорит, – других ласкал, а тебя видел». К вечеру совсем осатанел. Здоровый кабан, пытался связать. Орет: «Удушу, а своего добьюсь». За горло схватил и давит. Аж глаза на лоб полезли. Вывернулась – и в кухню. Он за мной. Подвернулась под руки скалка. Ну я и… Мне бы его тут же перевязать, а я к родничку. Хорошо, что там меня в такой поздний час ждали. Вернулась – Чухлай и не дышит. Побежала за фельдшером.

Коль уж я попал в дом Сугонюка, надо было поближе познакомиться с содержимым чухлаевского багажа. Я спросил Надежду:

– Ничего нового Шоха не приносил домой за последнее время?

– Одиннадцатый улей поставил в летней кухне. Мы туда прячем на зиму пчел. Смотрю – обновка. Прислушалась – гудят пчелы. Да где, думаю, он, на зиму глядя, взял новый рой? Только какой-то маломощный, нет настоящей силы в гуде. Заглянула исподу, а там железный ящичек.

Рация!

– А вот таких, – развел я в сторону руки, – ящичков не появлялось в вашем хозяйстве?

– Появлялись. Четыре штуки. В погребе под кадушкой с квашеной капустой есть ляда. Под лядой – тайничок, считай, еще один подвал. Удобные ящики, так ловко ручки приделаны.

– Ну что ж, похвастайся обновками.

Мне нужен был новый шифр, которым воспользовался Сугонюк. Я поручил капитану его поиски, а сам с Надеждой направился в подвал.

В бочке, которая прикрывала тайник, было килограммов двести капусты.

– Куда вам двоим столько? – спросил я Надежду, с трудом откатывая бочку в сторону.

– Ближе к весне – капуста набирает себе цену. Сколько сейчас голодного миру по земле ходит?

Бочку убрал. Смотрю – и не вижу под ней ляды. До чего аккуратно сделана! Надежда на камешек наступила, ляда и приподнялась. Дубовая. Тяжелая.

Тайничок – это солидная комната, только с низким потолком, мне пришлось нагнуться. Стены из толстых колод. Где столько леса достал Сугонюк? В Донбассе, крае степном, каждая палка имела ценность.

Четыре ящика из специального, пропитанного чем-то брезента. Тверже кожи. Крышки плотные, без особых запоров. Открыл я один, внутри – влагонепроницаемый мешок. В нем – советские деньги. Аккуратные пачки красных кредиток, уложенные одна к одной.

Ахнула Надежда.

– И подумать не смела, что такая куча денег может быть в одном месте. – Она хотела разорвать банковскую бумажную ленту, плотно, крест-накрест перехватившую пачку кредиток. Я остановил ее:

– Не надо.

Она осторожно положила деньги на место и приподняла контейнер за ручку:

– Ого! Не поевши, и с места не сдвинешь. А Филипп Андреевич выкрикивал мне: «Озолочу»… Как, «братик», считаешь, дура я, что не согласилась? Отвалил бы миллион.

– Отвалил бы!

Во втором контейнере были резиновые печати, штампы, бланки советских паспортов, трудовых книжек, военных билетов, командировочных удостоверений и фирменные бланки различных учреждений, а также гектограф. В третьем контейнере оружие, в четвертом – взрывчатка, бикфордов шнур.

«Солидное предприятие!» – невольно подумал я.

Капитан Копейка доложил, что ничего похожего на шифр ему обнаружить не удалось.

– А Надежде Степановне пора собираться в дорогу: фельдшер пошел за колхозной машиной. А то очухается ваша симпатия, откроет ясные очи, – сказал он ей в своей шутливой манере, – и захочет на вас полюбоваться… А в общем – готовьте куриные бульоны для контуженого, муж вернется, доложите честь по чести, и милости просим в Светлово в качестве личной сиделки.

– Ох и разговор будет у меня с Шохой! – угрожающе пообещала она. – Кого он привел в дом? Ахламыжника, насильника!

– Только не берись опять за скалку, – попросил я ее.

Около пяти часов вечера я сообщил Борзову по рации о происшествии в доме Сугонюка. Комиссар распорядился:

– Выезжайте в Ростов, доложите лично. Но вначале организуйте надежный контроль за домом Сугонюка, он же останется один, не перевез бы контейнеры в иное место.

Я выехал в Ростов.

Неудачу порождает успех

Я люблю Ростов за то, что он имеет свое собственное лицо. Здесь даже шум улиц особенный, присущий только Ростову-на-Дону.

Сновали по улицам суетливые старушки хлопотуньи, мальчишки катались на буферах трамваев, на перекрестках стояли милиционеры в синих шинелях. Правда, у некоторых из них за плечами были винтовки. Много военных. Сосредоточенные, деловые: все спешат. Иногда по мостовой строем пройдут красноармейцы. В мирное время без песен не обошлось бы, а тут – молчат. И мальчишки их не сопровождают.

Я добрался до штаб-квартиры. Яковлев в Ростове обосновался довольно солидно – ему отвели крохотный особнячок.

Меня встречал Яковлев. Стоило лишь мельком взглянуть на такого подтянутого командира, чтобы без ошибки угадать: кадровый! Все-то на нем ладно, все ему впору: в шинель влит, командирская портупея подчеркивает стройность, сапоги – зеркало. Руку к козырьку:

– Здравия желаю, товарищ полковник!

– Здравствуй, Борис, поздравляю тебя с очередным званием.

Яковлев – из думающих, такому укажи цель, а пути к ней он найдет сам. Легко работать с Борисом Евсеевичем.

– Чем порадуешь? – спрашиваю его.

– Новостей предостаточно. Ну, прежде всего Сугонюк. Переночевал он на вокзале. Утром отправился в путешествие по городу. Дважды побывал на той улице, где живет Архип Кубченко. Это один из двух розентальцев, – напомнил мне Яковлев. – Но сам Кубченко вторую неделю на пересыльном пункте. Военкомат призвал, мы его пока придерживаем, не отправляем, он частенько наведывается домой. В тот день был на пересыльном. Сугонюк прошел по улице сначала в одном направлении, потом в обратном. Никто к нему не подходил, он ни к кому не обращался. После моциона поехал трамваем на толкучку. Крутился среди тех, кто торговал водкой. Выменял несколько бутылок. Всех, к кому он подходил, мы взяли на контроль. Около двенадцати вернулся в город. Поел в сквере на лавочке. Без десяти два поспешил на таганрогский КПП. А там подъехала полуторка моего подопечного Ивана Степановича Иванова и подобрала его.

«Почему у Шохи такой многотрудный путь к Таганрогскому шоссе? – размышлял я. – Вокзал, путешествие по городу, базар. Выжидал или кого-то искал?»

– Что представляет собой Иванов? – спросил я.

– Милый, отзывчивый человек пятидесяти одного года. Но выглядит гораздо старше: полный, рыхлый, страдает одышкой, перенес инфаркт. В тридцать шестом закончил техникум, работал заместителем директора заготконторы, но по состоянию здоровья с руководящей работы ушел, стал экспедитором. В связи с тем что многих призвали в армию, добровольно взял на себя вторую обязанность – водит машину. С тридцать шестого года бессменный редактор стенной газеты. Один