Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

Дежурный доложил: «Москва на проводе». Я рванул в соседнюю комнату, где находился телефон. Состоялся сумбурный пятиминутный разговор двоих взволнованных, разлученных войной людей.

– Так ты в Ростове?

– Пока…

– Удивляюсь, как это ты решился позвонить!

– Согласно распоряжению вышестоящего начальства.

– Значит, не сможешь позднее ни позвонить, ни написать, ни приехать… – вздохнула и сразу сменила тему разговора: – Все мальчишки из Коськиного класса решили пойти в ремесленное. Я уж и не протестовала: сам с усам, на верхней губе черненький пушок.

– Подари ему мою бритву «Золинген». Отличная сталь. И ремень, на котором правил.

– Предлагают эвакуироваться с заводом на Урал.

– Тебе надо уехать из Москвы…

Поняла, что я хотел этим сказать, замолчала. Слышу – глотает слезы. Я ей:

– Таня! Таня!

А она тихонечко отвечает:

– Прошу тебя, позвони через недельку, у меня решится вопрос с эвакуацией.

– Попробую, но обещать не могу.

– И не надо. Только знай, до твоего звонка – я ни с места…

– Нет, нет, давай договоримся, в любом случае ты – трогай. А я если не позвоню, так напишу.

– По какому адресу?

– Говори, запомню.

– И сама толком не знаю.

– Разыщу.

Догадалась, что я имею в виду Борзова.

– Он и так о нас постоянно беспокоится.

– Передавай ему при встрече привет, – говорю ей.

– Выходит, до свиданья…

– До встречи…

В комнату к Борзову и Яковлеву я вернулся в минорном настроении.

– Моя Татьяна окончательно переквалифицировалась… Завод эвакуируется, а куда – не ведает.

– Пишите ей на Нижний Тагил, – подсказал Борзов.

Оказывается, он был в курсе дел Татьяны и разговор с Москвой заказал для того, чтобы я все узнал от жены.

– Пока вы разговаривали с женой, от капитана Копейки на ваше имя пришла телеграмма: умер Чухлай, – сообщил Борзов, державший в руке небольшой листок сероватой бумаги.

Умер Чухлай… Я все еще был под впечатлением разговора с Таней и не сразу осознал, какие последствия может иметь этот факт. Но уже поселялась в сердце тревога.

– Неожиданное и нелепое исчезновение резидента может навести ведомство адмирала Канариса на мысль, что Сугонюк как агент ведет двойную игру, – сделал вывод Борзов.

Да, в подобной ситуации вполне логично заподозрить, что Сугонюк перехвачен советской контрразведкой или просто польстился на деньги, привезенные Чухлаем. Но в таком случае радиста сразу же лишат доверия. Как же тогда развернутся события, связанные с операцией «Есаул»? Нам удалось нащупать ее базу. Теперь гитлеровская контрразведка изменит свои планы: перенесет события на иное время, в иное место или совсем откажется от десантирования.

– Дичайший случай! – сетовал Андрей Павлович. – Все наши разработки отправил в тартарары. Хорошо еще, что мы не успели разъехаться и сумеем на ходу переориентироваться.

– В данной ситуации, – сказал Яковлев, – пожалуй, целесообразно взять Сугонюка, а Иванова оставить. Только ссадим его с колес, найдем техническую причину: нарушение правил уличного движения, неисправность машины, старые скаты…

Борис Евсеевич буквально наступил на горло собственной песне. Я по себе знаю, как трудно расставаться с идеей, которую выносил, с которой сжился, убедившись, что она верна. Но идеи вызываются к жизни ради определенного дела.

– А если не трогать обоих? – размышлял я вслух. – Сугонюк связан с Ивановым. Того немедленно предупредят и дадут задание проверить. Факты подтвердятся: Чухлай погиб самым банальным образом.

– Петр Ильич, не забывайте о времени! Его у нас в обрез. Давайте пойдем по самому простому и надежному пути, изолируем Сугонюка, лишим его возможности сообщить о смерти Чухлая и воспользуемся теми сведениями, которые сумеем из него выжать.

«Выжать… Пожалуй, Андрей Павлович прав, так вдруг Сугонюк не разоткровенничается, – подумал я, – хотя мы знаем о нем вполне достаточно, и если правильно использовать имеющиеся сведения…»

На том и порешили.

– Берите, Петр Ильич, в помощники Истомина. Самолет доставит вас в Светлово, – распорядился Борзов. – Время не терпит.

– А что делать с Пряхиным? Надолго разлучаем его с Истоминым? – поинтересовался Яковлев.

– По обстоятельствам. Займите на это время чем-нибудь.

Пока вызывали Истомина, вернулся старшина, проверявший больничный лист. В травматологии Селиверстов не лежал, на амбулаторный прием к хирургу приходил, приносил акт автоинспекции о том, что его сбила неизвестная машина. Врача, выдавшего больничный, призвали в армию.

Впрочем, со смертью Чухлая эти сведения в значительной мере потеряли свою ценность.

По внешним данным лейтенант Истомин был совершенно рядовым человеком. Сутуловатый. Гимнастерка, брюки, сапоги, шинель, фуражка надежно послужили воину и поизносились, пока он был в окопах. Неказист, неприметен. Что ж, пожалуй, эти качества окажут добрую услугу во время работы в подполье.

По дороге на аэродром я объяснил ему суть предстоящей операции. Он задал мне несколько вопросов, сразу охарактеризовавших его как довольно опытного оперативного работника. «Когда будем брать? Днем? Ночью? В доме? Вне? Вооружен? Рост? Вес? Не левша?»

Я подробно отвечал на его вопросы. Нарисовал в своем блокноте схемы подходов, расположение служб во дворе, комнат в доме, прикинул, куда и в какое время может отлучиться Сугонюк по хозяйственным надобностям и как мы этим можем воспользоваться. Рассказал о независимом характере пса Пана.

Истомин мягко улыбнулся. Озарилось добротой продолговатое лицо, щедрая улыбка сделала его обаятельным, милым.

– У меня с сельскими собаками пожизненный мир. Дух, что ли, такой. Не трогают: к любой подойду – и не тявкнет.

Пока летели, обсудили с ним несколько вариантов.

– Войти бы без лишнего шума в дом. Ну, к примеру, под видом следователя, – предложил Истомин свой план. – Как-никак, а жена Сугонюка ухайдакала человека. Невольно, не ее вина, защищалась. Но надо в этом обстоятельно разобраться.

Предложение интересное, стоило над ним поразмыслить.

Я думал о моем родном крае: о его славе, о его людях.

…Бывало, летишь ночью, а под крылом море огней. Крупные города, не уступающие многим областным центрам, идут почти один за другим, порою граница между ними чисто условная. Раскидистые, привольные села и старые, оставшиеся от столыпинских времен, хутора.

А сентябрьской ночью сорок первого года за окном самолета царствовала густая темнота. Если и мелькнет огонек, обозначит одинокую ферму или хуторскую халупу, то лишь подчеркнет беспредельность царства ночи.

– Светлово!

Самолетик ткнулся колесами в грунт и вприпрыжку побежал по посадочной дорожке.

К нам подошел капитан Копейка, хотел о чем-то доложить, но увидел Истомина и на полуслове замолчал.

– Это мой помощник. Говорите, – успокоил я капитана.

– Умер на операционном столе, – сообщил капитан. Его жгли эти слова, он давно носил их в себе, а поделиться новостью было не с кем. – Кровоизлияние в мозг. Весь процесс вскрытия я сфотографировал. На всякий случай. Составлен по всей форме акт.

Копейка явно чувствовал себя виноватым. Но смекалистого, расторопного капитана не в чем было упрекнуть.

– Где Надежда? Знает?

– Догадывается. Дежурит в кабинете главврача. Ее супруг – за оградой. Приехали вместе. Как же, беспокоится.

– На ловца и зверь бежит, – сказал удовлетворенно Истомин, будто события так повернулись по его воле. Вообще он был человеком очень спокойным, внешне даже флегматичным.

Копейка не понял реплики. Я пояснил:

– Решено брать. Летели и думали, как вызвать его в Светлово. А Сугонюк здесь.

У капитана – готовый план.

– Зайдем в больницу с черного хода. Наденьте халаты. Его позовет санитарка – побежит как миленький, уж так ему не терпится узнать, что с гостем.

Прежде чем встретиться с Сугонюком, необходимо было побеседовать с Надеждой, разузнать, как реагировал на события Шоха, и исходя из этого выработать тактику будущего допроса.

Когда я приоткрыл дверь в кабинет главврача, Надежда вздрогнула, привстала с дивана. Увидела меня – с невольным облегчением вздохнула.

– Что? – прохрипела она сдавленным шепотом. Это означало: «Умер?»

Я пожал неопределенно плечами.

– Как Шоха-то? Доведался – не обрадовался?

– Язык отняло, – ответила Надежда, начиная освобождаться от скованности. – Ору на него: «Кого в дом привел? Кому с головой выдал?» Хоть бы тявкнул! Ни слова, ни полслова, в летнюю кухню – и к одиннадцатому улью. Затем в подвал. Железный ящичек – под бочку с капустой. Достал автомат, набил деньгами торбу, выправил себе новый паспорт, военный билет и трудовую. Спрятал на огороде, думал, я, дура, не увижу. Пистолетом обзавелся, выгревает за ремнем, под пиджаком.

Приготовился к побегу. Борзов был прав, настаивая на его аресте. Но пока неизвестность мучает Шоху сильнее страха, уж очень ему хочется, чтобы