Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

– «Я, – говорит, – съезжу в одно место по делам, а ты напишешь, каким боком все обернется. Только письма в селе не бросай, не поленись, выйди в Светлово на вокзал, заадресуешь в Шахты, до востребования, на Шилова Якова Васильевича». Учил меня, как надо отвечать следователю: «Муж инвалид, поехал в Москву к профессору. Стой, – говорит, – на том, что ты пострадавшего не знаешь. Мужа дома не было, а этот принес кое-что на обмен». Наказал приготовить торбу. Набил ее пожитками, сунул водку, привезенную из Ростова.

Тревога вновь начала мучить ее. Глаза так и молят: «Да не молчи ты!» Спрашивает:

– Умрет Филипп Андреевич? А может, уже отдал богу душу?

– Врачи считают положение безнадежным.

Стала вмиг бело-синяя. Выдохнула:

– Судить будут…

– В любом случае тебя обвинить не в чем. Оборонялась.

Перенервничавший, измученный неизвестностью, сомневающийся и надеявшийся на удачу, терзаемый страхом сидел Прохор Сугонюк под дверями санпропускника. Вышла няня, спросила:

– Ты, что ли, Прохор Демьянович?

– Ну я, – поднялся он с лавки.

– Если ты, то тебя пораненный просит. Врач дозволил, но на одну минуточку. Имей совесть, не задерживайся.

Она заставила его снять шинель. Сугонюк предпочитал одеваться как фронтовик, в военное. Худой, бледный, часто морщившийся от боли в плече, он своим страдальческим видом вызывал сочувствие окружающих, особенно жалели его пожилые женщины. И санитарка расчувствовалась:

– Вот халат тебе поновее. Да одень по-людски, в хирургию идешь.

Возле ординаторской Сугонюка ждал Истомин. В докторском халате, в колпаке.

– Вы Сугонюк?

Тот оробел перед незнакомым доктором. Введя Сугонюка в ординаторскую, где я ждал их, рассматривая шкаф с инструментами, Истомин заворчал на Сугонюка:

– Вы что, никогда халата не надевали? В послеоперационную палату собрались. Завязки на рукавах завязать! Пояс придуман тоже не для красоты.

Сугонюк нервничал, руки не слушались. Схватил завязку зубами.

Истомин запротестовал:

– Рот человека – рассадник самых опасных микробов.

Он помог Сугонюку. Повернул к себе спиной.

– Пояс!

Завязывая пояс, быстро и ловко пустил руку под халат, под пиджак и выхватил пистолет. Сугонюк было рванулся от него, но рядом стоял я, перехватил. Вошел капитан Копейка, дежуривший в коридоре.

В маленьких черных глазках Сугонюка затаился ужас загнанного зверя.

– Здравствуй, Шоха! – говорю ему. – Гора с горой не сходится, а вот человек с человеком – через девятнадцать лет.

Он меня, конечно, не узнал. В белом халате, в колпаке – «профессор».

Капитан Копейка с Истоминым быстро обыскали Сугонюка: на стол легли две запасные обоймы, складной садовый нож, каким можно вооружить десантника, носовой платок, какие-то веревочки, бинт, паспорт, удостоверение, освобождающее от воинской службы.

– А Чухлай оказался расторопнее и догадливее тебя, – говорю ему. – Садись. Может, найдем общий язык?

Сугонюку поставили посреди ординаторской стул. Тяжело плюхнулся на сиденье. Истомин – у него за спиной, капитан Копейка – у дверей. Я перекрыл путь к окну. Поглядев по очереди на всех троих, Сугонюк убедился, что о побеге и сопротивлении думать не приходится.

Сидит – голову втянул в плечи, глаз не поднимает.

– Разбогател ты, Шоха, зазнался, добрых старых знакомых не признаешь. А когда сбежал из банды, избавился от гвоздей, которыми батька Чухлай хотел распять тебя на опушке леса, ты пришел ко мне: «Помогите!» И у нас с тобой состоялся долгий разговор. Ты рассказывал, я записывал, потом ты читал и под каждой страничкой расписался. Спасибо за сведения, воспользовались ими, банду разоружили, Чухлая взяли. Правда, потом он все же ушел. Но теперь вновь встретились. Он понимает ситуацию, у нас с ним состоялась неплохая беседа. Что интересно, Филипп Андреевич не догадывается, кто же передал его в руки чоновцев. На Черногуза грешит, тот умер, так дочерей и племянниц готов вырезать. А если он почитает протоколы, подписанные Шохой?

Сугонюк глянул на меня исподлобья. Тяжелый, злой взгляд передал всю его ненависть. Мог бы – укусил, как ядовитая змея.

– Кстати, – продолжал я как ни в чем не бывало, – Чухлай убежден, что «несчастный случай» организовал ты, польстившись на деньги, спрятанные в подвале под бочкой с капустой. И жена действовала по твоему наущению.

Сугонюк в отчаянии рванулся было ко мне, но Истомин ловко усадил его на место. Шоха застонал в бессильной ярости, потом вдруг выругался зло. Это была нервная разрядка.

– Я его деньги – в нужник на гвоздик! Своих хватало! Жил человеком. Он явился, запутал, а теперь заложил с потрохами! Сука мартовская!

Шоха сник, стал удивительно похож на выжатый лимон: лицо морщинистое, желтое. Глаза слезятся.

Я подал ему воду в стакане. Схватил двумя руками, пьет – зубы бьются о граненое стекло. Выждав с минуту, дав ему прийти в себя, говорю:

– Ну, что ж, Шоха, продолжай свой рассказ, начатый девятнадцать лет назад. Будешь таким же откровенным, может, в чем-то и пособлю.

…Чухлай разыскал Сугонюка в тридцать шестом году. Явился летом прямо на пасеку, которую вывезли на гречку. Сгреб, избил: «Думал, заложил меня гэпэушникам – и концы в воду!» Шоха божился и крестился, что никого «не закладывал», а из банды сбежал со страху. «Не ушел бы, изувечил ты меня, Филипп Андреевич». Тот подтвердил: «Скормил бы, как падаль, мухам! Но это и сейчас не поздно сделать!» Вначале задания были «простыми»: что-то перепрятать, рассказать о колхозах Александровки, о настроении людей. И походили эти беседы на приятельскую встречу – всегда за чаркой, при хорошей закуске. Потом Чухлай исчез, вместо него появился другой. Передал книжки по радиоделу: «Учи». Учил. Ездил к нему в Ростов, «сдавал экзамены».

Говорю, как бы между прочим:

– Иван Степанович – радист классный, есть чему у него поучиться.

Сугонюк уставился на меня. Он мог подумать только одно: все эти сведения сообщил Чухлай. И в нем родилось естественное чувство обиды. Он в душе восстал против своего шефа, который вырыл яму, столкнул его туда, а потом бросил на произвол судьбы, не оставив даже надежды на помощь. Я и добивался именно такой реакции. За обидой на предавшего сообщника должна последовать злая откровенность, и она пришла.

– А Иван-то Степанович – совсем не Иван Степанович. Его мать жила в Штеттине, в прошлом году умерла. Сам слыхал, обговаривали с Чухлаем, какой ей поставить памятник.

Иванов – немец. Причем не из тех, которые живут в Донбассе с незапамятных времен, а из приезжих. Но сыну – уже семнадцатый. Давно же он у нас окопался. Яковлев делал запрос на родину Ивана Степановича Иванова. Такой человек когда-то существовал. Старики односельчане припоминают, будто Ивашка Иванов в первую империалистическую пропал без вести. И вот с его документами в России появляется совсем другой человек.

Спрашиваю:

– Когда Чухлай вернулся из Германии?

Шоха пожал плечами:

– Он не раз туда-сюда кочевал. Пожалуй, там жил больше, чем здесь: даже фамилию немецкую приобрел. Он у них в чинах, в партии состоит.

Бывший атаман стал национал-социалистским функционером! Впрочем, вполне логично. Чухлай ушел за границу в начале двадцатых годов – время «пивного путча» Гитлера. Поняв, что немецкий национализм живуч, Чухлай сделал ставку на фашизм, идеологию, очень близкую его натуре. (За вандализм, проявленный им в годы командования бандой, сейчас Чухлая нарекли бы фашистом.)

– А я-то удивляюсь, откуда у него такая кличка, – говорю Сугонюку, давая ему новую зарядку на исповедь.

Но, пожалуй, перестарался. Шоха совсем опешил. Проглотил вязкую слюну, душившую его, и глуповато уставился на меня.

– Так вконец раскололся! – ужаснулся он. – А я-то думал, что Филипп Андреевич – камень. В песок перетрешь – капли не выдавишь.

Оценив обстановку, я решил прекратить первый допрос. Шоха буквально отупел от навалившихся на него событий.

– Готовьте машину, – говорю Истомину. – Желательно крытую. Прохор Демьянович приглашает нас в гости. Когда выходишь на связь? Завтра? – спрашиваю Шоху.

Он кивнул.

– И что должен передать?

– Ответ получить. Я же сообщил, как все стряслось. «Так-таки успел…»

Арест, а особенно навязчивая мысль, что Чухлай «раскололся», быстро и основательно доконали Сугонюка. Мне казалось, что он вполне может продолжить игру уже в нашу пользу. И жаль, если такая возможность останется неиспользованной.

– Угробить самого Чухлая! Думаешь, тебе это простили бы?

– Я-то тут при чем, – пробурчал он. – У Надежды с ним свои счеты. Только я думал, за давностью все забылось, ан