Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

сказал когда-то один подгулявший дорожник, тащивший по зимнику клин: на Ерочимакит дорога шла вспомогательная, затрапезная, по ней ездили редко, чистили через раз на третий, а на сам пролёт едва хватало горючего. Единственное жильё по пути – метеостанция Кербо Второе, и та заброшенная.

В сон клонило невыносимо, наваливалась, как немощь, и не было с ней сладу. Он и молитву прочитал. И, встав, пешего круголя нарезал вокруг машины. Не помогло, а ехать надо, и он пробирался дальше, включив погромче опостылевшую уже музыку… И вдруг ожила Эльвира, да так ярко, явно, что буквально захватила, заняла душу, как прежде… Была она в каком-то эвенкийском костюме, но не из камуса и бисера, а в чём-то снежном, куржачном… Забота стояла на прекрасном и будто усталом её лице. Пристально посмотрела она в глаза, сверкнула льдисто-синим пламенем, двойным, медленно меркнущим всполохом – дальним светом, не то призывным, не то прощальным. А потом по стеклу рукой в рукавичке провела, дыхнула морозным облачком… Облачко опало с шорохом, как в мороз-полтинник, и пусто стало, только белый свет фары да заснеженный зимник. И тут видит Андрей: кочевая куропашка белая… бежит, бежит рядом по снежному отвалу, по его горным цепкам вверх-вниз, перебирая лохматыми лапками, белыми кисточками… Потустороннее медленно бежит и всё равно обгоняет машину…

И вдруг вылетает на дорогу, так что приходится притормозить. А Куропашка на капот садится и говорит: «Белая сова за мной гонится. Отвори оконца».

Заоконным морозом пыхнуло, и Андрей проснулся и затормозил, наехав на снежный борт зимника. На капоте недвижно сидела Куропашка. Он открыл оба окна, Куропашка встрепенулась, в одно окно влетела, в другое вылетела. Коснулась крылом глаз Андреевых, и сон как рукой сняло. А Куропашка ударилась о белый капот и обернулась женским голосом. Голос в одно ухо ворвался, в другое вылетел, просквозил напролёт: «Андрей, воротись, ты что-то потерял».

Андрей развернулся, поехал и шагов через сто увидел такое, отчего стрела зимника, компасно крутанувшись, сотрясла всё существо, да так, что аж замутило. Синий щит серебристыми буквами засиял по правую руку: «Докедо 165 Кандакан 670». Андрей заспал-потерял свороток и чуть не ушёл «в небытие».

Куропашка словно дурное поле сняла. И даже небо начало разъяснивать, звёздочки проклюнулись, захрустели печатно колёса, и важно было, чтоб звёзды на мере удержались, чтоб не пережгло, не переяснило, не заострило их до алмазного грозного сверка, иначе к утру полтинник нагонит. Вечная история с этою мерой…

Пошёл спуск, и в чёрной синеве выкатился Андрей к Докедо и какое-то время двигался вдоль берега, вдоль речного полотна, заторошенного с одним недвижным и одушевлённо-грозным наклоном. И насколько сдержанно, бережно горели осторожные звёздочки, настолько прекрасно, ярко, победно сияли огни посёлка. Добравшись по каким-то несусветным сопчато-снежным вертикалям до своего дядьки Игната, Андрей встал на ночлег.

Перед сном вышел на улицу. В небесах уже произошёл свой переток света: звёзды теперь сверкали яснейше, в то время как огни посёлка взялись морозным морочком. Андрей в который раз глянул прогноз: на Докедо на утро стояло 37, а со следующих суток шли на неделю полтинники. Утром было 40, и дядя Игнат, с нескрываемым удовольствием ощущая спиной уют дома, пронаблюдал, как с натугой, недружным подхватом завёлся Андрюхин крузак. Взвыли два вентилятора, бездумно бросая на радиатор ледяной воздух, подток которого Андрей перекрыл куском кошмы, а дядя Игнат кивнул успокоенно: «Да ободнят!» Мол, сдаст морозец, когда солнышко затеплится.

И снова был яркий свет фар, и зимник, зовущий, накатанный, в стрельной протяжке колёсных следов, уносящихся вдаль.

Когда Андрей поднялся на плато, солнышко медленно раздувало рыжину в подножии чёрных ёлок, игольно чахлых, олепленных кухтой. И рыжина эта кристальнейшая разгоралась потихоньку, стеклянно и светоносно переходя в прозрачную синеву остального неба. Всё земное, ближайшее – комкастый отвал, снег зимника – было глубоко сине-лиловым и даже на глаз наждачно-шершавым. И особенно стеклянно-хрупкой выглядела, как тушью прорисованая, голая берёзка с шарами кухты.

Торжествующе-совершенными были цвета – казалось, великое празднество творилось в непорочном том небе, и Андрей, видавший такое несчётно, не выдержал и в свитере, с фотоаппаратом, выскочил из машины, снял на фоне снежной синевы машину с фарами, горящими прозрачно-объёмно и жёлто, и над ней чёрные ёлки на огненном небе. Дверь Андрей прикрыл, чтобы не выстывало, но не захлопнул – была на старой машине история, что так же выскочил на морозе и не мог обратно попасть – там ещё старые замки стояли и открывались проволочкой. Здесь замок был электронный – аккумулятор сел, и не откроешь…

Андрей залез в машину. Металл проколел, и дверь недозахлопнулась, и Андрей, трогаясь, поведя нажжёной шеей, приотворил и дозакрыл дверцу, словно крыло поправил, и в проём на мгновение ворвался мороз и оглушительный скрип колёс.

Уже ободняло, а Андрей всё ехал, в обед, не встретив машин на половине дороги, – на мороз никто не пустился в поход. Проехал наледь с канавками на тундре, балок и «Урал». Стемнело, сузилось поле и снова в ладони света привычно взяла дорога. Поднялся на сопку, а потом спустился в низину, где температура мгновенно чухнулась до сорока пяти градусов и заросли туманчиком углы окошек.

И тут вдруг загорелся датчик, красные буквы АТ – перегрев автоматической трансмиссии. Перегрев? Какой перегрев? Масло загустело в радиаторе? Может, всё-таки фанерку поставить, чтоб в радиатор не дуло? Слышал такое от одного механика. Вылез, ключ с сигналкой, как положено, с собой забрал. Дверь захлопнул, чтоб машина не стыла.

Выскочил в куртке, с фонарём на лбу. Поддел рычажок, открыл капот. Газовые упоры капота были староваты и проколели настолько, что не держали, и Андрей вставил палку. Ключ чтоб не потерять, положил на войлочную попону, на мотор. Какая-то напала на Андрея суетливость, неспособность сообразить, в каком порядке, что делать. Не понравилось, как с перекосом встала палка, попытался утвердить – выпала. Ещё раз вставил. Про ключ забыл. Загнул попону… И тут ключ соскользнул в мотор. Так шибануло стужей, что окружающий подполтинник жарой показался…

Светил фонарём сквозь ремни и железяки вниз, в поддон, ничего не высветил. В инструментах взял магнитную указку, на такой случай возимую – ничего не выудил. С поразительной скоростью холодел, пощёлкивая, металл… Неужели поддон откручивать? Отключать «иммоб», кучу, связанных с электроникой штуковин… Курочить на морозе щиток… Сверлить личинку… Да ну… Бесполезно…

Никто из кандаканских из Докедо не выезжал, из Кандакана в такую пору никто не поедет, тем более в мороз. Андрей сделал несколько движений-недобросков, словно кто-то не давал сосредоточиться. Достал и