Сказ про Заказ - Михаил Александрович Тарковский

завёл бензопилу, и она густо закоптила белым, с шелестом погнала цепь по шине… Выключил. Поставил. Сходил присмотрел сушину листвяжную… Хотел схватить пилу. Остановился, присел на корточки перед мордой машины. Светил фонариком в упор на снег, словно, если замереть и очень сильно собраться, то можно всё поправить. Уже не щёлкало железо, но что-то звучало в нижней части мотора, какой-то шоркоток, отдающийся по металлу… Шуршит – значит, должно шуршать… Бывает такое состояние в передряге, когда ты не сдался, но впадаешь в околдованное состояние, переставая понимать причины и различать – где, по правде, а где – по чуду.

К шоркотку какой-то пищащий звучок добавился и перестал. Андрей, чтобы стряхнуть наваждение, резко и решительно встал и взял пилу. Только приладился дёргать – увидел перед бампером пятнышко движеньица: чёрный предметик, разделившийся на двое: ключ с овалом сигналки остался на снегу, а тёмный комочек, попискивая, побежал к отвалу и попытался вскарабкаться… Андрей, подобрав ключ, бросился к красно-серой полёвке, посадил за пазуху и завёл машину. Отогрел мышку и отпустил за снежную бровку. Она, смешно тряхнув недлинным меховым хвостиком, мгновенно растворилась, исчезла в снегу. Качая головой, поражённый до озноба, он почувствовал, как мышка унесла с собой, отмела хвостиком всю его неподвластную суетливость. Дошёл до сияющей фарами машины…

И снова фарный свет, и дорога, а ехал он хорошо – то ли вставленная фанерка помогла, то ли мышка нашептала что-то стынущему железу, и не загоралось больше кроваво-красное АТ.

Вот и ледовая переправа с табличкой «Авдукан». И пора передохнуть, попить чаю из термоса. Остановился, не глуша машину. Вышел… Огляделся. Вот передутые снегом лунки, набуренные весёлой компанией… Вот палочка воткнута, которой Назар упёхивал блёсенку… Ещё банку от шпрот не хватало увидеть… Дико было смотреть на место, где ещё несколько дней назад царило веселье, а сам ты жил надеждой на город, на кураж и любовь, которую в этот-то раз обязательно встретит.

В одну минуту ушло всё то, что ещё недавно так укрепляло душу – и кристальное празднество восхода с его ликующей роскошью, и несопоставимость этой роскоши с торчащим ерником зимника, мятой валяющейся пивной банкой, и ощущение незаслуженной справедливости, возврата добра, явленного через крохотное существо с чёрными бисеринками глаз… И стало ясно, что и восход, и мышка, и чувство дорожного одоления только на время загородили ту катастрофу, в которую он сам влез, и сильнейшая пала грусть-тоска на Андрея. С беспощадною силой навалились: и подлейшее происшествие с анкетами, и очевидное присутствие силы, которая стоит за всеми событиями, и чувство страшной потери – неизвестности, где теперь Щучка и есть ли надежда её отыскать. И только слабая жилочка билась – от ощущения, что стоишь на льду речушки и что, невзирая на мороз и оцепенение мёрзлого камня и замерших лиственниц, струится рядом живое речное тельце и не прекращается животок, сплетение малых речек с большими.

Воистину, где речка, там и мосток… Складывающимся мостиком вбежала в светящееся поле чёрненькая тень: это была Норка. Защебетала по-куньи, зашила зигзагами по свежему, неезженному снегу… Будто зарыться хочет, да только под низом, под пухляком-то – лёд ли, катаный пол. А она же любит проходку в снегу делать и вот бегает, бегает, а спинка торчит – тоннельчик в полвысоты выходит, канавкой.

Что за шило такое? И что за строчку чёрная иголка затеяла на белом полотне и почему так быстро исчезла, и только звёзды остались да крепчающий мороз. И вышивка на снегу: «Во Хрустальной Колыбельке, в роднике-истоке Щучка твоя стоит, отмывается от твоего предательства».

Какая ни горька весть, а во сто крат лучше, чем неизвестность! Вложился Андрюха в своего оленя белого, стеганул по гашетке газа… Занырял по ныркам зимника вверх-вниз… Кач-кач… А вот и тундряк с чахлыми листвяшками… А вот и съезд на Кандакан, и уже по реке несёшься – мимо невидимых гор, грозные очертания которых знакомы с детства… И надежда поёт, и если раньше невзгоды давили, копились, разрастаясь, то сейчас на победу повернуло, пошло, перевесило… Какой-то уазик по-домашнему стоит с прицепом – от него след снегоходный. Кто-то в избушке ночует… Вот снегоход накрытый с нартой. И вот наконец вдали, в кромешной темноте, меж хребтов огни Кандаканска. Нет прекрасней этого света! И вот уже светятся палатки налимщиков… Сидят, кандачат – и по боку мороз! А кто-то поди с молодой женой рыбачит под треск печки… Здо́рово же!

И тут телефон запел – Кирька звонит…

– Да тут, тут. Еду, нормально всё.

– Добро, братка, ждём! Стол держим!

12. Анкеты

Нет паршивей занятия, чем ходить по деревне с бумагами и собирать подписи – выглядишь каким-то не то кляузником, не то умником, и главное, и тебя подозревают в корысти, и у самого ощущение, будто воруешь… хотя почему – неясно вовсе. И вроде дело правое, а ощущение необъяснимой какой-то несносной пасквильности. Но всё это – ещё полбеды по сравнению с тем, что ждало Андрея в посёлке.

На рейсовом вертолёте в сельсовет привезли анкеты и, ничего не объясняя, предложили проголосовать подписью «за» или «против». На карте оттяпывался кусок угодий рядом с посёлком, и никто не стал разбираться – ни чья это работа, ни где территория, которую просили охотники. Загремело, загрохотало слово «Заказник», который охотники во главе с Андреем хотят урвать для себя, чтобы возить туристов и, конечно же, запретить охоту и рыбалку во святая святых кандаканцев – на любительских родовых угодьях около посёлка.

В посёлке издавна сложились свои круги, ватаги. Ещё со времён госпромхозов были две компании: рабочие и охотники-промысловики. Промысловики считали себя белой костью и воевали за свободу, требуя особого отношения, тогда как разнарядка на поселковые хозработы была общей. Половина охотников была приезжей – кто с Приморья, кто с Новосибирска, кто с Запада. Они хорошо зарабатывали, покупали технику, которую не могли позволить себе охотники-любители – обычные деревенские мужики: дизелисты, трактористы, электрики и кочегары. Все эти работяги ещё и были привязаны к работе, ездили в тайгу и на реку по выходным и в отпуск. Оставаясь при этом до мозга костей местными, пропитанными старинным кандаканским духом, который приняли от матёрейших своих и исконнейших дедов.

Они особенно не любили Моцарта, который тоже был охотник, но молодой и с коммерческими замашками, и считали, что Андрюха с Кириллом либо с ним заодно, либо Моцарт их руками хочет прибрать речку. Моцарт приехал из Экибастуза, начав не на шутку развиваться, скупая оленину и рыбу, возя туристов и