Честь - Жамбын Пурэв

Санжажав остановился, окинул взглядом собравшихся. Люди слушали его внимательно. Пожилой арат, стоявший рядом, одобрительно кивал головой. Вдруг Санжажав заметил Долгорсурэн. От его взгляда она потупилась и как-то нервно повела плечами. Обладай Санжажав способностью угадывать мысли, он узнал бы, о чем думает в эту минуту девушка. «Конечно, он не хочет, чтобы строили зернохранилище, а вот коровника для своей Ринчинханды он добьется! Не может он ее забыть. Выпадает же людям счастье!»

Вспомнив признание Долгорсурэн, Санжажав на мгновение смутился, почувствовав, как тепло стало на душе. Почему она отворачивается при встречах с ним? Может быть, она просто пошутила? Однако сердце говорило ему, что это была истинная правда.

— Я предлагаю со строительством конторы повременить, — продолжал Санжажав. — Контора у нас пусть плохая, но есть, для клуба можно поставить большую юрту и организовать там красный уголок. На первых порах сойдет. Кстати, гостиница совсем не приносит доходов, почему бы не использовать ее для разных собраний? Все равно она пустует. А на наши средства надо в первую очередь построить ремонтную мастерскую, тут я согласен с товарищем Гунгажавом, один-два коровника, хорошо утепленных, мост через реку и еще — жилой дом. Это не только мое мнение. Насколько я понял, многие из выступавших говорили о том же. А я, так сказать, подытожил, свел воедино их требования.

— Правильно. Верно сказал! Ставьте вопрос на голосование.

С большим трудом директору удалось прекратить шум.

— Товарищи, мы собрались на совет. Я обдумаю все ваши предложения. А голосовать ни к чему. У нас не партийное собрание.

— У доктора деловое предложение, товарищ Шаравдо, почему бы его сразу не принять? — спросил сосед Санжажава.

— Дайте мне слово!

— Только покороче, — нетерпеливо сказал директор.

К столу подошла Долгорсурэн. Щеки ее пылали.

— Принять предложение главного ветврача, значит, отказаться от постройки зернохранилища. А как семена хранить? От плохих семян хорошего урожая не будет. Уважаемый товарищ Санжажав требует выстроить теплые коровники. Но это он больше в своих личных интересах. Понятно, кому он хочет угодить.

Кто-то крикнул:

— В прошлом году семена сохранили и урожай хороший собрали. Почему же нынче нельзя?

— Семена могут дать плохую всхожесть, — не совсем уверенно ответила Долгорсурэн и отошла от стола.

После нее выступили еще несколько человек, но все они поддержали Санжажава.

Поднялся Шаравдо. Он сгреб бумаги, лежавшие на столе, и, презрительно оттопырив губу, сказал:

— По-моему, все свои слова Санжажав вычитал в книжке. На первый взгляд они правильные. Но подумайте, что предлагает наш уважаемый доктор? Не строить конторы. Выходит, не нужно нам правление, не нужно руководство госхоза. Мы можем и в такой комнатушке ютиться. А ведь правление — организация государственная. Доктор, видимо, забыл об этом и не впервые нападает на меня и мои распоряжения. Мне это совершенно непонятно.

За спиной у директора с подобострастным видом стоял Дондок. Он бросал на Санжажава явно недоброжелательные взгляды и один раз даже погрозил ему кулаком исподтишка. Но этого, кроме Долгорсурэн, никто не заметил.

— Если предложения рассматривать как нападки, зачем было нас собирать? — спросил широкоплечий парень, широко улыбаясь. — Это просто несерьезно.

Санжажав был уверен, что Галсандагва его поддержит, но зоотехник почему-то отмалчивался.

Совещание затянулось до позднего вечера. Электрическая лампочка мутно желтела в облаках табачного дыма. Шаравдо больше не выступал, только делал на листе бумаги карандашные пометки.

Санжажав украдкой поглядывал на Долгорсурэн, невольно любовался ее красивым полным лицом, тонкими бровями и тут же начинал ругать себя — Долгорсурэн мешала ему сосредоточиться. Неизвестно, до каких пор продолжались бы споры, если бы Гунгажав, перед этим молчавший, не постучал карандашом по графину:

— Товарищи, давайте же решать. По-моему, надо принять предложение Санжажава и завтра же приступить к строительным работам. Директор, я полагаю, возражать не станет.

— Тогда на этом и закончим, — резко сказал директор.

Люди поспешили к выходу. Только Долгорсурэн с Гунгажавом остались. Теперь он не скоро уйдет домой — не так легко переубедить в чем-нибудь Долгорсурэн.

Санжажав вышел на улицу. Со всех сторон его обступила темнота — поселок давно спал. Он шагал по пустынной улочке, хлопья снега приятно холодили разгоряченное лицо. «Кажется, потеплеет», — подумал Санжажав.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

На животноводческих фермах и участках ничего не изменилось. То в одном месте, то в другом вспыхивали болезни. В прошлом году госхоз сделал большие закупки скота, а профилактических мер принять не успели, и сейчас это давало себя знать. По-прежнему у Санжажава не было ни одной свободной минуты. Зимника для крупного рогатого скота не построили, и заболевших животных буквально некуда было девать. Охотников же сидеть на карантинном пастбище не находилось — стадо было маленькое, зарплата тоже невелика. Дондок не скрывал своей неприязни к главному ветеринарному врачу и частенько говаривал:

— Куда он раньше смотрел, этот доктор? Других ругать любит, а сам на что годен?! Столько лет государство учило его, и все зря! Вовремя надо было скот лечить!

Санжажав делал вид, что слова эти его совершенно не трогают. В действительности же он жестоко переживал каждый случай заболевания скота.

Как-то раз Санжажав отправился к Цэдэву. На первый взгляд там все как будто обстояло хорошо. Однако Санжажаву почти сразу же стало ясно, что одному ему просто не под силу следить за всей отарой. Тогда Санжажав с огромным трудом, угрожая госхозу штрафами, добился для отары одного большого загона и велел разделить его на две половины — одну для совсем слабых животных, другую для тех, что еще держались на ногах. Два дня подряд он, не разгибая спины, вводил животным сыворотку.

Болезнь распространялась еще и потому, что осеннюю мойку провели не очень тщательно. Тут была и его вина. В этих условиях казалось невозможным продержать скот здоровым до весны. А весна — самое трудное для животноводов время.

Разъезжая по пастбищам в сопровождении двух фельдшеров, Санжажав все время испытывал чувство недовольства собою, а временами просто впадал в отчаяние. Вдобавок ко всему он ободрал до крови руки, которые и без того были в царапинах и ссадинах. Однажды, осматривая обморозившееся животное, Санжажав очень долго простоял на снегу, а вечером почувствовал, как ноги, словно налитые свинцом, заныли. Не раз, возвращаясь домой озябший и голодный, он вспоминал далекий Улан-Батор, Норолхо и Цэрэндулму — им хорошо, они вместе, а раз вместе, значит, все нипочем. Щемящая тоска охватывала Санжажава в такие минуты, и потом всю ночь он не мог уснуть.

Однажды,