Честь - Жамбын Пурэв

Увидев ее, Санжажав просиял. Но смягчить Долгорсурэн было не так-то просто.

Положив ему руку на плечо и чувствуя, как сильными толчками бьется в груди непокорное сердце, Долгорсурэн, улучив момент, с напускным равнодушием сказала:

— Почему ты не проводил Ринчинханду? Вот уж не думала, что ты можешь оказаться таким невежливым!

— Тебе это непременно нужно знать?

Она пожала плечами, чуть вскинув тонкие брови.

— Раз уж тебе так хочется… Во-первых, она ушла не одна, а с друзьями. Во-вторых, ее ждал муж. Разве это не законное желание — слушать новогодний бой часов наедине с любимым?

Долгорсурэн молчала. Потом едва заметная улыбка тронула ее губы. Стараясь скрыть беспокойный блеск глаз, она опустила ресницы, еще не веря услышанному, силясь скрыть радостную дрожь в голосе, спросила:

— Выходит, тебя в дураках оставили? И ты это допустил? Ездил, ездил — и все без толку. Как же так, а?

Она сказала это довольно громко, и в другое время Санжажав оглянулся бы: не слышал ли кто ее слов. Но сейчас ему было все равно. Он лишь сильнее сжал руку девушки, покорно лежавшую в его ладони, и тихо попросил:

— Перестань мучить меня, Долгорсурэн.

Она ничего не ответила, только в глазах ее неожиданно блеснул озорной огонек. Это был какой-то необыкновенный вечер. Все вокруг казалось Санжажаву прекрасным, исполненным особого смысла. Долгорсурэн казалась ему самой стройной и легкой, самой прекрасной девушкой на свете. «Она остра на язык и любит мучить, — мелькнула мысль. — Но лучше ее нет никого».

Долгорсурэн старалась казаться равнодушной, а Санжажав ни на шаг не отходил от нее. Уступив просьбе подруг, Долгорсурэн задорно и весело спела песенку о молодом комбайнере. У нее был удивительно мягкий, приятный голос.

Большой и сильный, плывет по полю комбайн,

На нем развевается красный флажок передовика соревнования.

Летит над пшеничным полем хорошая песня.

Она, как птица, рвется в синеву небес.

Большой и сильный, плывет по полю комбайн.

На белозубом лице комбайнера — веселая улыбка.

Сегодня вечером многие девушки будут ждать его улыбки.

Но кому же все-таки улыбнется этот хороший паренек?[2]

Когда Долгорсурэн кончила, все шумно зааплодировали. Оживленная и радостная, стояла она в кругу молодежи, чуть откинув назад голову с высокой прической. Заметив, что баянист задорно подмигнул девушке и она кивнула ему в ответ, Санжажав почувствовал, как шевельнулась в нем ревность. Долгорсурэн взяла у баяниста его баян и сыграла несколько незнакомых песен. Потом, отыскав глазами Санжажава, знаком подозвала его к себе. Он стоял перед ней, высокий, чуть сутулый, непокорная прядь волос упала на лоб.

— Споем вместе, — предложила она и, не дожидаясь его согласия, растянула мехи. Он смущенно улыбнулся, но отказываться не стал. Петь он любил, и об этом в госхозе уже знали. Все так же смущенно улыбаясь, Санжажав подался немного вперед, голос его, густой и сильный, заглушил звуки баяна. Пел он свободно и легко, словно в раздумье, слегка покачивая головой. Пел о том, как клонятся к земле травы под тяжестью росы, как шумит ветер в молодых тополях, как цветет черемуха и тихо плещется вода. Санжажав умолк и немного погодя снова запел:

Неслышной поступью приходит новый год,

Его мы ждем, ему мы радуемся, его встречаем мы

Новыми трудовыми: успехами.

Они — наша гордость, они — наша красота.

Все наши помыслы, все наши силы

Мы отдадим тебе, родина-мать.

Мои знакомые белые юрты

Притихли в новогодней тиши.

Родина моя, стели Хангая

Полны радостного ожиданья.

Новый год, год мира и труда,

Опускается на милую землю.

Санжажаву долго хлопали, а Долгорсурэн дольше всех. Постепенно народ стал расходиться. Осталось лишь несколько человек, встретивших у новогодней елки утро. Санжажав с Долгорсурэн и Галсандагва с женой пошли в столовую. Но там уже ничего не было, все было съедено и выпито. Однако Санжажав пошептался с буфетчицей, и она достала откуда-то целых две бутылки. Вчетвером они уселись в укромном уголке. В столовой еще был народ. Санжажав налил всем вина, а ему даже досталась рюмка «столичной». Араты без конца подходили к Санжажаву. Каждый хотел чокнуться с доктором. Потом Санжажав поднял рюмку и негромко, так, чтобы его слышала только Долгорсурэн, как-то особенно мягко сказал:

— Я хочу выпить за то, чтобы мы с тобой ближе узнали друг друга.

— Это правда? — лукаво спросила Долгорсурэн.

Санжажав ласково и немного печально посмотрел на девушку. Таким растерянным и счастливым Долгорсурэн видела его впервые. Она вспыхнула:

— Право, какой ты… Я ведь не пью вина! — Но, заметив, как он сразу помрачнел, поспешила добавить: — А сейчас выпью. С Новым годом, Санжа!

Она пригубила рюмку. Санжажав подождал, пока она выпьет все до дна, и сказал: «Ну вот и хорошо», — и выпил свою.

Когда они вышли на улицу, слабый рассвет уже пробивался сквозь тучи. С запада дул сильный ветер. К утру он утих, но все же успел принести сюда ледяное дыхание гобийской пустыни. Молодые люди свернули за угол. Санжажав слегка захмелел, и это придало ему смелости.

— Может, зайдем ко мне? Посидим вдвоем — я хочу сказать тебе одну вещь, — стараясь перекричать ветер, заговорил Санжажав.

Долгорсурэн тотчас отняла руку.

— Еще чего не хватало! Я не Ринчинханда — по чужим домам ходить не люблю. А ты тоже — хорош. Чуть ли не ночью зовешь девушку к себе. За кого ты меня принимаешь!

Санжажав опешил и долго молчал, не зная, что ответить, и испытывая мучительную неловкость. Но когда он снова взял девушку за руку, она не сопротивлялась. Глядя на его побледневшее лицо, Долгорсурэн неуверенно произнесла:

— Может, пора по домам?

Ветер шевелил волоски на ее лисьей шапке, и от этого шапка казалась живой. Санжажаву захотелось ее потрогать.

— Рано еще. Ведь Новый год не каждый день бывает. Постоим еще немного.

— Нет! — решительно ответила девушка. — Я замерзла. До свиданья.

— Долгорсурэн! — упавшим голосом позвал Санжажав, но она даже не оглянулась.

С досады он сдвинул на затылок свой ловуз, не чувствуя, как мороз пробивается за воротник, и долго еще стоял, глядя ей вслед.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Весна пришла неожиданно: еще вчера царство снега казалось несокрушимым, а сегодня утром солнце обрушило на землю волны тепла. Снег стал вдруг ноздреватым, пахучим, в оврагах и падях засочились первые струйки талой воды. И побежали дни, теплые, радующие