Честь - Жамбын Пурэв

Санжажав вместе с фельдшерами и зоотехниками наметил ряд мер по оздоровлению животных. Необходимо было снова провести осмотр, сделать прививки, исследовать водоемы и пастбища, постоянно наблюдать за больными животными. Сам Санжажав взялся провести обследование госхозного табуна. Результаты ошеломили его. Почти у тридцати процентов лошадей были скрытые признаки заболевания сапом. Тут Санжажав вспомнил, что рассказывал ему Дондок о лошадях, павших на прошлогоднем надоме. И ему стало не по себе. Может, они тоже были больны сапом?

Он еще и еще раз осматривал коней, но диагноз остался тот же: сап.

Санжажав поделился с Дондоком своими опасениями и сказал:

— Врачи научились распознавать сап, но лечить его как следует пока не умеют. Заболевание это очень опасное и дает тяжелые последствия. Люди тоже заражаются сапом, часто умирают от него. Животные же страшно истощаются и быстро теряют силы. Не менее десяти процентов лошадей, больных сапом, гибнет.

— Подумать только! — пробормотал Дондок — Еще на людей эта зараза перейдет. Что же делать?

Санжажав потребовал, чтобы заболевших животных немедленно отделили от здоровых и установили за ними наблюдение. Директор и тут стал ему поперек дороги: кони, видите ли, нужны для разъезда; кроме того, госхоз может сорвать план по производству кумыса. Спасибо, вмешалась партийная организация и помогла Санжажаву добиться своего. Итак, больных лошадей изолировали. Но что делать дальше? Как их лечить? Ведь сап легко может перекинуться дальше, выйти за пределы госхоза. Значит, необходим строжайший карантин. Мысль о сапе ни днем, ни ночью не давала Санжажаву покоя. Он перечитал все учебники, но этого ему показалось мало, и он разыскивал книги и брошюры, где хоть что-то можно было прочесть о сапе и о сопутствующих ему болезнях.

Как-то вечером Санжажав сидел у распахнутого окна — было тепло и тихо. «А почему бы не написать в университет?» — пришла в голову мысль. И Санжажав написал своим учителям Гомбожаву и Мунхбату и еще Норолхожаву. Санжажав просил прислать ему брошюры, книги и статьи, которые могли выйти после того, как он уехал из Улан-Батора. Совсем отдельно он написал Цэрэндулме, рассказал ей о своих неудачах и не скрыл того, что порой его охватывает отчаяние. Ей он мог доверить все, что угодно. Как раз когда он запечатывал конверт, с поля пришла машина. Среди приехавших он увидел Долгорсурэн, в рабочей одежде, посмуглевшую от первых весенних лучей.

— Долгорсурэн, здравствуй! — крикнул он, высунувшись из окошка, когда девушка проходила мимо его дома.

— Добрый вечер, — ответила Долгорсурэн и пошла дальше.

Не зная, как остановить ее, Санжажав выскочил на улицу прямо из окна и… попал в объятия самого директора.

— Что это такое? — возмутился Шаравдо. — Безобразие, ответственный товарищ, врач — и вдруг из окна выскакивает. Забыл, что все нормальные люди ходят через дверь?

Санжажав стоял потупившись, словно провинившийся школьник перед учителем.

— И когда ты только повзрослеешь?

Санжажав пообещал, что скоро, и, не успел директор уйти, бросился за девушкой. Но ее и след простыл. Он долго стоял у дома Долгорсурэн, но она так и не появилась. Видела же, в какое дурацкое положение он попал из-за нее, и не могла в награду подождать хоть немного?

Так и не встретившись с Долгорсурэн, Санжажав вернулся к себе.

Как и накануне, он снова засиделся допоздна. В двенадцать обычно выключали свет. И Санжажав зажег свечу. Он положил перед собой лист бумаги и стал писать. Изорвал написанное, взял другой лист бумаги, потом третий. И наконец написал.

«Любимая! Я не могу жить без тебя! Понимаешь? Не могу! Твой образ стоит у меня перед глазами. Поверь, мое сердце принадлежит тебе, и от тебя зависит сделать нас обоих счастливыми».

Он перечитал написанное один раз, потом другой. «Нет, не годится», взялся за новый листок, но свеча догорела, а рассвет еще не заглянул в окно.

* * *

Было воскресенье — чудесный летний день. Ранним утром Санжажав пошел в степь — хотелось побыть одному, собраться с мыслями. Неожиданно солнце заслонила большая темная туча. Поглощенный своими думами, Санжажав ничего не видел вокруг. Только почувствовал на губах вкус пресной воды, поднял голову — ага, начинается дождь. Дождь настиг Санжажава у самого поселка. Санжажав пустился бежать, а вслед за ним заплясал по пыльной дороге веселый длинноногий дождик. Дождь прошел так же быстро, как и начался. Взяв с собой фотоаппарат, Санжажав пошел к реке. Запахи мокрой травы, плеск волн, шум листвы… Знакомая узкая тропинка среди густых камышей и плакучих ив вывела Санжажава к самой воде. Он остановился под развесистой ивой. На другом берегу слабый ветерок шевелил траву, и от этого она казалась живой. Санжажав притянул к себе ветку лозы — на ней тесно сидели пушистые, словно желторотые воробышки, почки-барашки. Сорвав одну, растер на ладони, поднес к лицу, в нос ударил пьянящий аромат. Начиналось лето.

Санжажав наклонился к воде и увидел свое отражение: темное лицо, прядь непокорных волос на высоком лбу, белоснежная рубашка. Он подмигнул сам себе и сел на мокрую траву. Прямо перед ним росла удивительно красивая ива — ветви ее касались земли, густая листва совсем скрыла ствол. «Сейчас я тебя, голубушка, сфотографирую». Санжажав навел на дерево фотоаппарат, но так и не успел сделать снимка: в крошечном окошке видоискателя, словно кадр из старого, любимого фильма, появилась знакомая фигура девушки, не очень стройная, не очень тоненькая. Фотоаппарат полетел в сторону. Санжажав тут же поднялся и медленно пошел навстречу девушке. Она шла, высоко подняв голову, отягощенную черными косами, в которые были вплетены яркие степные цветы. Оранжевый дэл, оранжевые цветы, вся она — как маленькое солнышко. Они остановились друг перед другом. Санжажав долго вглядывался в лицо девушки, потом порывисто обнял ее и прижал к себе. Через минуту, когда она сделала слабую попытку высвободиться, он сказал, не скрывая своей радости:

— Как чудесно, что ты пришла сюда!

Они долго сидели на берегу, тесно прижавшись друг к другу. Смотрели, как неторопливо несет свои воды Скалистая, как ласково бьется волна у их ног. Слушали, как шумит в листве летний ветерок. Над ними жужжал бархатисто-пыльный шмель.

— Ничего мне не надо, только бы ты была всегда рядом со мной, — произнес Санжажав. — Я знаю, мое чувство большое и настоящее, оно никогда не уйдет.

Слегка отстранившись и смущенно глядя ему в глаза, Долгорсурэн едва слышно прошептала:

— И у меня тоже, только я полюбила давно, давно, раньше, чем ты.

Санжажав слышал об этом уже не