Честь - Жамбын Пурэв

— Зачем ты ждешь меня допоздна, дорогая? Ты ведь знаешь, какая у меня работа. Поужинала бы и спать легла.

— Не могу я спать. Все думаю, а вдруг тебя конь сбросил или еще что-нибудь случилось. И есть одна не могу. Кусок застревает в горле. Как же мне не дожидаться тебя?!

Слова ее дышали такой любовью и заботой, что Санжажав невольно подумал, какое счастье выпало на его долю!

А тут еще строители сдали новый жилой дом, и Санжажав получил отличную квартиру из двух комнат с большими окнами, выходящими на солнечную сторону. Долгорсурэн с головой ушла в хлопоты. Санжажав только посмеивался, наблюдая, с каким усердием она подшивает занавески или выбирает товар в магазине, но не возражал. На окнах появились красивые шторы, постель стала мягкой и удобной. Покрыта она была каким-то необыкновенно красивым покрывалом. На стене висело большое зеркало. Чашки, тарелки — все было новое.

В этом году Ринчинханда снова заняла одно из первых мест среди госхозных доярок, и Санжажав имел неосторожность похвалить ее в присутствии жены. Долгорсурэн промолчала, но ревность, словно змея, ужалила ее в самое сердце. «Эта девчонка решила любыми средствами завлечь моего мужа». Но ведь она, Долгорсурэн, может работать не хуже. А Санжажав ничего на подозревал, его радовала энергия Долгорсурэн: она ухаживала за посевами, налаживала поливку и прополку овощей, хлопотала об ускорении пахотных работ. Предметом ее особых забот была кукуруза. Постепенно Санжажав и сам заинтересовался земледельческими работами, и теперь они тревожили его не меньше его собственных дел, которых было хоть отбавляй. Летом долго не темнеет, и Санжажав стал собирать целебные травы, чтобы потом изучить их свойства. Самыми известными в этих местах были «кошачьи лапки», «сибирский княжик» и еще несколько видов. С них-то и начал свои исследования Санжажав. Корни и цветы он высушивал, а затем пытался установить их химический состав. Вначале ничего у него не получалось. Санжажав понимал, что во многом виновато несовершенное оборудование его самодельной лаборатории, но главное — это недостаток опыта. Молодой врач замкнулся, ушел в себя. Все реже можно было видеть его болтающим с приятелем на дороге. Заждавшись мужа, Долгорсурэн бежала к нему в лабораторию и неизменно заставала его склонившимся над пробирками и колбами, в которых светилась разных цветов жидкость: желтая, красная, синяя. Часто он сидел с удрученным видом. И тогда Долгорсурэн сердилась, впрочем не показывая этого мужу. «Почему он больше всех работает? Весь день на ногах, да еще и по ночам не спит. Так и свалиться недолго». Иногда, не выдержав, она говорила:

— Бросай все. Спать пора.

— Сейчас, сейчас, — отвечал Санжажав, — еще минуточку, кажется, сейчас что-то получится.

Но чаще всего он ничего не отвечал ей, и Долгорсурэн терпеливо ждала, когда усталость возьмет верх. А тут еще к ним приехала аймачная передвижная лаборатория, и Санжажав целыми днями, вернее сутками, пропадал там, стараясь сделать как можно больше анализов. Что и говорить, оборудование этой лаборатории было куда совершеннее его собственной. И Долгорсурэн ему не мешала. Однако и ее терпению пришел конец, когда Санжажав отправился на работу даже в воскресенье.

— Ты не знаешь меры! — возмутилась она. — Закон запрещает работать так, чтобы это вредило здоровью. Каждый человек имеет право на отдых. А ты что? Исключение?

Но Санжажав только рукой махнул — не мешай, мол.

Время летело быстро. Иногда Санжажаву казалось, что, будь в сутках не двадцать четыре часа, а все сорок восемь, ему бы все равно не хватило. В редкие свободные минуты Санжажав удивлялся, почему он не ощущает усталости. Напротив: такая жизнь ему даже нравилась.

Однажды из Улан-Батора пришла посылка. Там оказалось несколько толстых книг и письмо от Гомбожава и Мунхбата, его бывших преподавателей. Санжажав обрадовался, как ребенок, и едва не пустился в пляс. Письмо было теплое и сердечное. От него на душе стало радостно, и приподнятое настроение долго не покидало Санжажава. Учителя одобряли его исследовательскую работу. Особенно их интересовали опыты лечения сапа у лошадей. Вот что они писали:

«Изыскание средств лечения сапа является одной из самых насущных задач современной передовой науки. И задача эта — далеко не из легких. Здесь требуется большой труд, сложная работа. А главное — упорство и выдержка. Работа эта не скоро дает результаты. Может быть, пройдут годы. Будь готов к любым трудностям и неудачам, зато потом получишь благодарность от людей. Мы приветствуем твою смелость и стремление идти непроторенной дорогой, благословляем тебя на этот подвиг и сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь тебе…»

Санжажав перечитал письмо, задумался. Потом сказал вопросительно смотревшей на него Долгорсурэн:

— Дорогие мои учителя! Они всегда готовы поддержать в трудную минуту! Ах, если бы ты знала, Долгорсурэн, какие это прекрасные люди! Проводи я свои исследования так, как я это делал до сих пор, мне, пожалуй, и тысячи лет не хватило бы. А они вот прислали мне методические пособия, дают советы. Теперь я, можно сказать, вооружен до зубов. Они правы — в опытах спешка недопустима. А то: «Поспешишь — людей насмешишь».

Санжажав в возбуждении стал шагать по комнате.

— Что же ты собираешься делать? У тебя и так нет ни минуты свободной. Даже ночью ты думаешь о своей работе! Опять возьмешься за опыты? И со мной почти перестал разговаривать. Вот у меня скоро уборочная начнется, хоть бы посоветовал, как лучше ее организовать.

Санжажав остановился, внимательно посмотрел на жену и чуть-чуть улыбнулся.

— Ты, как всегда, права. Я и тебе ничем не помогаю, да и у самого дела не блестящие. А за опыты я непременно возьмусь. Начну все сначала, и если что-нибудь получится, ты первая узнаешь об этом. Обещаю тебе. Это письмо окрылило меня.

Долгорсурэн тоже улыбнулась:

— Разве тебя переубедишь? Ты у меня одержимый какой-то. Впрочем, если тебе интересно, урожай у нас будет не хуже прошлогоднего. Мы оросили восемьсот гектаров и с каждого га надеемся получить не менее семнадцати — восемнадцати центнеров. Только с подготовкой к уборке дела неважные, как и в прошлом году. Сушить зерно негде. Я буду метаться, а ты — подсмеиваться надо мной. Зимой вы все в один голос кричали, что солома осталась на полях неубранной. А нынче опять никому дела нет, что соломокопнилки валяются без присмотра, нет у них хозяина. И тебе дела нет. Очень уж ты увлечен своими исследованиями.

Долгорсурэн права. Заперся он в своей лаборатории, а