Всё слишком далеко зашло - Джесс Уолтер

вернул шкатулку для украшений, инкрустированную перламутром (причем с большей частью драгоценностей внутри), даже попыталась соблазнить его, но Чак, хотя чуть и не поддался искушению, знал, что не стоит опошлять это бескорыстное, трансцендентное чувство. «Вы… просто супергерой», – сказала она на прощанье, когда он шел от ее крыльца к пикапу, представляя себя Джоном Уэйном.

Даже его лейтенант был впечатлен.

– Какого хрена ты задумал, Литтлфилд?

– Просто делаю свою работу, лейтенант, – сказал Чак. – Разве не для этого я давал присягу? – И подумал: планирую засунуть эту невероятную статистику в твою никчемную задницу, вот что.

– Ты же знаешь, что нам такая раскрываемость не по силам, – сказал лейтенант. – Уйдешь на пенсию, и показатели сразу рухнут.

– Ну не знаю, – сказал Чак, – вам есть на кого рассчитывать.

После этих слов они с лейтенантом обернулись и посмотрели на коллег, оказавшихся в тот день на работе, – секретаршу, увлеченно играющую в «Кенди Краш» под аккомпанемент телефонной трели, и покрасневшего от злости Безумца Маккалистера, оравшего по телефону на подрядчика, который ремонтировал ему причал у домика на озере Кер-д'Ален и, судя по всему, халтурил как мог. (Угу-у, а сколько мне отдать за причал, который, черт побери, не тонет?)

В последний месяц работы Чак трудился без выходных по восемьдесят часов в неделю, возвращая украденные вещи, словно какой-то Робин Гуд наоборот. Ломбарды снова пополнили запасы, и он изо всех сил старался достичь своей цели – двузначного числа. В заключительные две недели ему удалось добиться поразительного показателя раскрываемости в тринадцать процентов – цифры настолько впечатляющей и недостижимой, что даже самые ленивые и циничные его коллеги были поражены, и двое из них аплодировали Чаку стоя, когда тот собирал вещи перед уходом (другие двое показали ему средний палец).

– Ты как Джо Ди Маджо среди засранцев[21], – сказал лейтенант. – Без тебя наши показатели полетят к чертовой матери.

– Не нагнетайте раньше времени, – ответил Чак, а сам подумал: и вы это полностью заслужили.

Вот только вместе с выходом на пенсию пришла и тяжелая депрессия, всегда следующая за эпизодом гипомании. Но в этот раз все было серьезнее, чем просто мрачное настроение. Единственная жизнь, знакомая Чаку Литтлфилду… кончилась. Какое-то время он думал, что и он тоже кончился, – ему было всего сорок семь, а его уже списали в утиль. Он набрал вес. Начал сильно пить. Однажды ночью, стоя на мосту Монро-стрит и глядя на Споканский водопад, с ревом низвергающийся в речной каньон, он подумал: а почему бы и нет? Но он не спрыгнул и в конце концов вновь нашел спасение в таблетках и поклялся себе наслаждаться заслуженным отдыхом, как все нормальные копы в отставке. Он купил новые лыжи и покорил все шесть гор в двух часах езды от Спокана. Он вступил в команду по софтболу и проводил дни в местных индейских казино, где проиграл столько денег в покер, что ему пришлось найти работу. Он устроился частным детективом в юридическую фирму – выслеживал неверных мужей и жен, опрашивал клиентов, судившихся со своими подрядчиками, работодателями, врачами, супругами, братьями, сестрами, родителями – да с кем угодно. Он будто снова оказался в имущественных преступлениях: бесконечная однообразная вереница людей, желающих кого-то засудить.

Однажды Чак был в продуктовом и в отделе открыток и журналов узнал за ковидной маской бывшую криминальную репортершу Люси Пак – ту самую, что написала статью, положившую конец его карьере. Маска странным образом подчеркивала ее прекрасные глаза. Он все еще помнил, что было в ее тележке в тот день: хлопья «Фростед Флейкс», красное вино, салат романо, кофе и журнал «Вэнити Фэйр». Она спросила, как у него дела. (Лучше не бывает, солгал он. И у меня, солгала она в ответ.) Она извинилась, что подставила его со статьей, где он критиковал нового начальника полиции, но Чак только отмахнулся. Он объяснил, что перевод в отдел имущественных преступлений изменил его жизнь к лучшему. В «ссылке» он вдруг снова почувствовал себя настоящим копом. По словам Люси, ее тоже «сослали» – она сменила прежнюю репортерскую работу на кабинетную и стала заместителем редактора.

– Тебя сослали… повысив? – спросил он.

– В точку. Считай, что взяли старпомом на «Титаник».

– Это как «Остров Гиллигана»[22], но с одними журналистами, – сказал он.

Это она пригласила его на свидание, и он чуть не опрокинул от радости ее тележку. Ему нравились ее подтянутое тело балерины («О чем ты? Я в жизни не танцевала») и соблазнительные черные глаза («Они темно-карие, засранец»). Ему нравилось, как она улыбалась, когда он травил свои старые полицейские байки, будто он и правда был героем, человеком чести и мужества («Я тут подумала… какой же ты в самом деле придурок»). Но окончательно его покорила ее упрямая, бунтарская натура: Люси спорила со всеми и обо всем. Он был оптимистом, она – пессимисткой; он был республиканцем, она – демократкой; он любил свежий воздух, а она всегда закрывала окна; у них было так мало общего, и все же они странным образом уживались – каждый их спор напоминал медленный танец, полный искр и обещаний. Они встречались два года и, как и все разведенные люди их возраста, не требовали друг от друга большего, просто тихо наслаждались осознанием, что сидят за одним столиком с привлекательным человеком, с которым можно гулять, обсуждать неприятности и спать в одной постели. Они отлично подходили друг другу: Люси сворачивалась клубком у него на груди, а Чак обнимал ее, как защитный панцирь, нашептывая на ухо мрачные шуточки («Хочешь, посмотрим что-нибудь про убийства? Как очередную бедную домохозяйку душат новыми занавесками?»). Их связывал язык любви, понятный только тем, кто работал в полицейской среде.

Он называл ее Гиллиганом. Она называла его Козлиной.

Но Козлина бывал взвинченным и угрюмым, его настроение то взлетало, то падало, особенно когда он забывал выпить таблетки. Иногда он говорил гадости о ее работе и близких и не всегда выполнял обещания позвонить или написать. Он был склонен к импульсивным покупкам: мотоцикл, рыбацкая лодка, еще одна рыбацкая лодка и еще одна, сотня старых садовых стульев, которые он намеревался починить и продать. Гиллиган тоже бывала в дурном настроении – мрачной, вечно всем недовольной, проклинающей свою работу и умирающую профессию. Иногда и она говорила гадости и орала на него за то, что не позвонил или не написал. Казалось, должность редактора неизменно вгоняла ее в дерьмовое расположение духа, но всякий раз, когда Чак критиковал газету или предлагал ей уволиться, Люси с пеной у рта