Кит - Чхон Мёнгван

шла вонь. Лишь чайки, слетевшиеся на пир, беспечно вытягивали шеи, подхватывая плавающую рыбу. Просидев отрешенно на одном месте полдня, ближе к обеду торговец поднялся, сел на свой проржавевший грузовичок и покинул сушильню. После этого никто в этом приморском городе его не видел.

И Кокчон остался в живых. В тот вечер доктор, которого Кымбок почти насильно привела в дом, посмотрев на состояние больного, покачал головой. И сказал, что вряд ли ему удастся протянуть несколько дней, поскольку и рецепта на лекарства нет, и сам он не может взять на себя ответственность за лечение. После того как Кымбок с плачем упала к ногам доктора и уцепилась за его штанину, ему ничего не оставалось, как выписать рецепт, но при этом он добавил, что не уверен, помогут ли лекарства. Однако Кымбок не теряла надежды. Спрашивала людей об искусных врачах и, если кто-то рекомендовал, шла к ним, покупала все таблетки и мази, если говорили, что они хорошие. Денег у нее не было совсем, поэтому эти поиски помощи были ужасными. Пока Кокчон находился на грани жизни и смерти, Кымбок отчаянно цеплялась за каждую соломинку, способную спасти любимого, словно ее жизнь зависела от этого.

В тот злополучный день Кокчон с другими рабочими разгружал бревна, прибывшие из далекого субтропического региона. Эти бревна оказались огромными, их длина в пять-шесть раз превышала рост человека, толщина была более трех обхватов, а вес никто бы не определил даже приблизительно. Предстояла грандиозная работа, на которую собрали всех чернорабочих из близлежащих селений. Бревно обвязали канатом, после чего мужчины выстроились в два ряда и с помощью перекинутых через плечо веревок одновременно по команде подняли и поволокли махину на пирс. Пристань наполнилась тяжелым дыханием грузчиков и подбадривающими возгласами, а на берегу собралась толпа зевак. И в самом деле, было на что посмотреть. Перед ними сидел человек с традиционным барабаном, ударял в него и воодушевлял рабочих своими выкриками. Широкие штанины рабочих, стоявших по пояс в воде, мешали движению, толстый канат давил на плечи, и они, невольно испуская стоны, отдавая последние силы, под подбадривающие крики с трудом переставляли заплетающиеся ноги.

В тот день Кокчон в полной мере показал, что не зря получает жалованье в три раза больше, чем другие работники. Обвязанный канатом вокруг пояса, он стоял во главе этой артели и вел за собой весь ряд. Он напрягал силы, и бревно шло вперед, он переводил дыхание, и весь строй останавливался. Зеваки громко восхищались необычной силой Кокчона, владелец груза стоял на пирсе и с довольным видом кивал головой.

И в этот момент раздался грохот, и все вокруг закричали. Сверху катилось одно из бревен, уже уложенных на пирсе. Кокчон, стоявший первым в ряду, посмотрел вверх, когда кругляк уже несся на него с высоты, более чем в десять раз превышающей рост человека. Расстояние еще позволяло уклониться от столкновения с бревном, стоило только захотеть. Однако для других рабочих, стоявших за ним, дело могло кончиться плохо. Шестерым, а то и семерым из них грозила смерть или увечье: махина могла расколоть череп или сломать позвоночник. Зеваки сверху громко кричали, чтобы все скорее разбегались, но Кокчон — кто знает, о чем он тогда думал, — остался на месте и лишь уперся в землю, собрав всю силу в ногах. Бревно со страшным треском приблизилось почти вплотную к великану, и люди вокруг закричали от ужаса, ожидая неминуемую смерть. Женщины отвернулись, спрятали лица в руки. В тот миг, когда бревно ударило Кокчона в грудь, он вытаращил глаза и громко закричал, напрягая в себе все физические и душевные силы. И тут толпа увидела то, во что невозможно было поверить. Раздался гулкий стук, и бревно остановилось. Кокчон же, хоть и отступил на несколько шагов, остался цел и невредим. Люди вокруг, уже нарисовавшие в воображении ужасную картину, вздохнули с облегчением, закричали восторженно и разом захлопали в ладоши. Пока Кокчон принимал на себя удар, его товарищи успели отскочить в сторону и приходили в себя. А наш силач легко поднял бревно и бросил в море, и оно с громким всплеском упало в воду.

Вдруг за его спиной опять раздались возгласы. Кокчон решил, что это приветствуют его, и с улыбкой повернулся на голоса. Однако кричали совсем по другому поводу. Поддерживавшая бревна подпорка, не выдержав тяжести, сломалась, и вся сложенная груда разом двинулась вниз. Со страшным шумом несколько десятков огромных бревен катились, круша все на своем пути. Рабочие снова бросились врассыпную, кто побежал в сторону на безопасное расстояние, кто в воду. А что же Кокчон, только что проявивший недюжинную силу? Он и в этот раз уперся в землю, как вол, и своим телом преградил путь катившейся лавине. И каким же оказался результат? Он отличался от предыдущего. Огромные бревна, постепенно набирая скорость, промчались по склону холма, безжалостно подмяли под себя Кокчона и с шумом упали в море. Таковы законы ускорения.

В тот день Кокчон за несколько секунд продемонстрировал сначала героическую отвагу, а затем глупую неосторожность. Правда, оставшись в живых, он доказал свои необыкновенные возможности, ведь другого грузчика на его месте просто расплющило бы в одно мгновенье. Расплата же за это была страшной. У него оказались сломаны ключицы и тазобедренные суставы, раздроблены тазовые кости, от ударов на черепе возникли большие гематомы. Люди говорили, что обошлось малой кровью только потому, что это был Кокчон, другой бы на его месте уже давно покинул этот свет, но Кымбок эти слова никак не могли утешить. Когда он наконец открыл глаза, она, уже знавшая от людей все подробности этого происшествия, спросила, почему он не уклонился от бревен, почему стоял? И Кокчон, с трудом открывая рот, произнес, делая паузу на каждом слове:

— Я… думал… что… опять… смогу… остановить… их.

Это был закон невежества. Кымбок наконец-то осознала сущность страха, затаившегося внутри абсолютной радости, испытанной ею. Это была трагическая сторона простоты, скрытая мощной плотью. Всего лишь раз, как пламя, вспыхнуло и тут же погасло его тело, а ей пришлось наблюдать, как оно, так ею любимое, нелепо погибает рядом с ней. Но она не сдавалась. Нет, она не могла сдаться. Потому что безмерно любила Кокчона, и этой любви уже отдала все, что имела. Кымбок, забыв себя, ухаживала за своим любимым, лежащим, как бревно. Часто переодевала его, сильно потеющего, в чистую одежду, вовремя обрабатывала раны, массировала руки и ноги, потерявшие чувствительность, чтобы вернуть им подвижность. И, заваривая лекарства перед