Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

Инь умеет дружить с нужными людьми, иногда они зовут ее на барбекю или фейерверки. Несколько раз она брала меня с собой, мы заезжали на строго охраняемую территорию по заранее заказанному пропуску, и я с классовой тоской рассматривал дома, похожие на правительственные резиденции, – с бассейнами, кортами, лужайками для гольфа, конюшнями, даже компактными ипподромами. Боже, сколько же украдено в Отечестве за 30 лет капитализма! За эти деньги два коммунизма можно было бы построить…

Но особенно впечатлила меня латифундия Гильдина. Наверное, потому, что я бывал там при советской власти и хорошо запомнил пансионат «Светлые дали» с большим прудом и скромными дачками для номенклатуры среднего уровня. От былого там остались только водоем да трехэтажный корпус для обслуживающего персонала, остальное изменилось до неузнаваемости. Дощатые домики с номерами на фронтонах снесены, и построен настоящий Версаль с фонтанами и куртинами. Отмечали очередную годовщину торговой сети «Продмагия».

Сначала над обширной английской лужайкой стоял всхлип массового поглощения сотен живых устриц. Официанты так часто хлопали пробками шампанского, словно здесь шла ожесточенная перестрелка, как на Донбассе. После разнообразных закусок, холодных и горячих, когда желудок, казалось, не мог вместить уже ни кусочка, принесли барашка, целиком зажаренного на вертеле, и осетра размером с безэкипажный катер. Хозяин не спеша обходил гостей с бокалом, вежливо, но кратко общаясь. Одет он был в льняную пару, примерно такую же носил махатма Ганди. Внешне магнат смахивал на старшего научного сотрудника, почти облысевшего от умственных усилий, но следящего с собой. В молодости он был, судя по всему, шевелюристым красавчиком, похожим на какого-то советского киноактера.

Около нас Гильдин задержался, и мы общались под ревнивыми взглядами прочих гостей.

– О, Инна Викторовна! Душевно рад вас видеть в моем захолустье! – Он улыбнулся металлокерамикой, замечательно имитирующей молодые зубы и стоящей невероятных денег.

– Спасибо за приглашение, Даниил Захарович! – расплылась Инь. – Хочу вам представить моего мужа…

– Помилуйте, кто же из нас, недобитых советских интеллигентов, не знает Всеволода Ригина с «АРТ-канала»! Очень, очень рад! – Он протянул мне руку, с удивлением оглядывая мою густую прическу, выгодно отличающуюся от его волосяных остатков.

– Обоюдно, – ответил я.

– Смотрю, смотрю ваши передачи, если удается. Но вы, воля ваша, часто что-то недоговариваете, скрываете свое подлинное мнение…

– А вы разве от налогов не уходите? – парировал я.

– О, хитрец! Я к вам еще подойду. Давайте выпьем за молодость и любовь, которую не вернешь ни за какие деньги!

– Я за рулем… – попыталась уклониться Инь.

– Ерунда, с каких это пор вы стали перестраховщицей? Пейте! Я дам вам человека из моей охраны, он отвезет вас с супругом на вашей машине домой, а потом вернется на такси.

– Ну если так…

Мы чокнулись, и жена безоглядно налегла на розовую «Вдову Клико». Я предпочел 18-летний ирландский односолодовый вискарь.

…Когда молчаливый парень в черном костюме вез нас домой, я тихо спросил:

– Слушай, откуда ты его знаешь?

– Здрасте – забор покрасьте! Я уже лет пять Гильдина стригу и всех его домашних.

– А раньше? Мне показалось, вы и раньше…

– Раньше? Ну, да, он ходил ко мне в «Чародейку», работал в «Новоарбатском», рядом, а потом его перевели в другое место. Надолго. Ревнуешь, что ли?

– Ну вот еще… – х охотнул я, подумав: «А не за него ли, голубушка, ты замуж собиралась?» – н о промолчал, все равно не скажет.

«Никто не вырвал имени на свет ни верностью, ни мужеством, ни словом…» (Юрий Кузнецов.)

16. Остановиться (– оглянуться

У Инь крепкая нервная система, она может долго стоять в пробках, хотя у поворота на федеральное шоссе всегда жуткий затор и заранее рассчитать время прибытия в пункт назначения невозможно. А если еще крякающим кортежем поедут «слуги народа» с мигалками, пиши пропало: остается скрипеть зубами и тепло вспоминать штурм Зимнего, памятный нашему поколению по советским фильмам. Зато на электричке – милое дело: через сорок минут ты на Комсомольской площади, одна остановка на метро, пять минут пешком, и вот он, особнячок «АРТ-канала» в Большом Харитоньевском переулке, рядом с еврейской спортивной школой, где во времена моего отрочества был Бауманский райком комсомола, а до революции приют для девочек-сирот с обучением швейному ремеслу. Интересно, что начнется, если где-то прибить крошечную табличку «Русская спортивная школа»?

Я шагал по укатанной щебенке, напевая под нос почему-то «Гренаду». Ах, эти старые песни, они так въелись в мозг, что и в предсмертном бреду наши люди будут хрипеть: «Широка страна моя родная, много в ней лесов полей и рек…» Почему? Потому что музыка отменная и стихи внятные. Государство, где не сочиняют патриотических песен, которые можно затянуть хором за столом после хорошей выпивки, обречено на гибель.

Размышляя таким образом, я шел к станции. Из-за заборов справа и слева поднимались старые корявые яблони с поздними желтыми плодами, видимо, антоновкой, торчали зеленые кусты сирени с ржавыми охвостьями, которые в июне были белыми или лиловыми душными гроздьями. Сквозь старый редкий штакетник рябили игольчатые шары астр. Старичок, одетый наподобие огородного пугала, перекапывал под зиму грядку. Иван Петрович, генерал-лейтенант в отставке, когда-то нажатием кнопки мог стереть в пыль пол-Европы, а теперь, с трудом разогнувшись и держась за поясницу, машет мне старой обвислой шляпой. В ответ я, вспомнив армейскую молодость, бодро перехожу на строевой шаг, приложив подрагивающую ладонь к козырьку кепки.

– Вольно! – весело разрешает вдогонку бывший полководец.

Настроение у ветерана прекрасное, еще бы: его участок приписан к Генштабу, а там все документы на землю в полном порядке. Счастливчик! Интересно, что чувствуют люди, утратившие власть, – досаду или облегчение? Скучает Иван Петрович по своей ядерной кнопке или счастлив, что теперь нажимать ничего не надо, пусть об этом голова болит у других. Пора как-нибудь зайти к нему на чай (давно зовет), поговорить, расспросить, он обещает почитать кое-что из своих секретных записок, но ведь главного все равно никогда не расскажет. Знаю я эти воспоминания бывших начальников, что-то вроде мемуаров знаменитых дам общего пользования, они описывают все до мелочей: кто как был одет на приеме, у кого какие бриллианты сияли в ушах, что подавали на десерт, что сказал на прощанье известный острослов, но о том, кто и за сколько их тараканил, ни одним словом не обмолвятся…

Я шел, с грустью разглядывая уходящую натуру. Скоро, очень скоро вся эта дачная семейственность закончится: от нас, лысенковцев, останутся единицы, да