Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

– Уборщица вымела… – пролепетала невзрачная смотрительница зала, побледнев, сжавшись и став от этого еще некрасивее.

– Что-о? Яша, ты слышал? Директора сюда! Немедленно!

Дурнушка что-то пробубнила в шипящую рацию, и вскоре явилась сама Мулова в окружении охраны:

– В чем дело? Нельзя ли потише, вы в музее!

– Эда Германовна, – утробно взвыл Тунгусов, – принимая в галерею мой шедевр, вы гарантировали полную его сохранность. И что я вижу? Нет, что мы видим вместе с Яковом Ямбовым, другом Бродского? Вместо 37 листьев – осталось 33. Вы понимаете, что это принципиально искажает первоначальный художественный замысел?

Охранники сначала угрожающе ухмыльнулись, шагнув к буйно помешанному посетителю, но, глянув на начальницу, сразу посерьезнели и отступили.

– Дура, где листья? – Мулова повернулась к несчастной смотрительнице.

– Уборщица вымела.

– Как допустила?

– Я… я… думала, так и надо…

– Скотина! Уволена! Сдай форму и рацию!

– Нет, Яша, ты слышал – вымели! Я немедленно собираю пресс-конференцию в ТАСС! – неистовствовал Тунгусов.

– Погодите, Роман Леопольдович, погодите, я готова обсудить разумную компенсацию.

– Никогда! Ни за что! Не здесь…

– Поговорим в моем кабинете. Прошу! – О на нежно взяла художника под руку, потом обернулась к дурнушке: – Ты еще здесь? Вон!

Мулова, Тунгусов и свита ушли улаживать спор хозяйствующих субъектов, а Яша остался успокаивать рыдалицу, ранившую своим безутешным горем нежное сердце поэта. Утешая, он повел бедняжку в знаменитую пельменную на Ленивке. Чтобы зайти в более приличное заведение, денег у несчастной женщины не нашлось: музейные зарплаты оскорбительно скромны.

Утром Ямбов проснулся у своей новой пассии в крошечной квартирке на окраине Подольска, встал, стараясь не шуметь, и начал тихо одеваться, чтобы по своему обычаю покинуть опробованную даму, оставив ей счастливые воспоминания, а при известном стечении обстоятельств и свой генетический код, что особенно важно, ведь талант, как доказала наука, передается исключительно по мужской линии. У двери герой андеграунда хватился своего паспорта, который всегда носил во внутреннем кармане, так как, имея несколько бомжеватый вид, нередко привлекал к себе внимание бдительной милиции, а теперь вот уже и полиции.

«Вчера, как сукин кот, напился с этой замухрышкой и потерял!» – мелькнула мысль, неприятная, вроде мокрицы.

И тут Яша увидел, что дурнушка не спит, она, непривлекательно голая, сидит на кровати, похлопывая пропавшим документом по ладони, и смотрит на негаданного любовника с хищной симпатией. Ямбов по-соседски не раз рассказывал мне свою печальную историю, и, будь я писателем, непременно сочинил бы по ее мотивам роман ужасов с продолжениями…

Я снова оглядел своих попутчиков. Молодящаяся дама в розовой маске с шанелевыми колечками из бисера задержала на мне туманный взгляд, видимо, соображая, откуда ей знакомо мое лицо: я как раз сдернул марлевый намордник на шею, чтобы немного продышаться. А чего бояться: кто-то, вроде меня, уже переболел, остальные привиты-перепривиты. Шурин считает, что нас с помощью вакцины чипируют по приказу Большого кагала. На мой вопрос: «Зачем?» он в ответ только загадочно поиграл бровями. А искрометный Котомкин, сам чуть не сдохший от ковида, посвятил коронавирусной напасти целый цикл. Ну вот, например:

Мы в ковидную пропасть летим,

Но отважная девушка Майя,

Белой маски с лица не снимая,

Подарила мне бурный интим.

А пассажирка продолжала заинтересованно поглядывать в мою сторону. Можно, конечно, подсесть, завести разговор, намекнуть, что мы знакомы и тесно общались некогда на курорте. Порядочная женщина, изменявшая мужу считаные разы и только по любви, конечно, смутится или даже возмутится. А вот особа, относящаяся к внебрачному сексу как к гастрономическому туризму, начнет мучительно вспоминать место и время, намереваясь – почему бы нет – возобновить контакт. Лет двадцать назад я бы так и сделал, без конечной цели, просто из озорства, но с возрастом все реже хочется покупать новую обувь, старая привычней и удобнее. Интересно, а что женщины видят мысленным взором, припоминая давнее приключение: лицо мужчины, общую его конфигурацию или же им грезится оплетенный набухшими венами «лихой сообщник грешной неги»? Кто знает… Но мужская память устроена так, что мы никогда не забываем милые интимные причуды и занятные анатомические подробности даже мимолетных подруг.

Надо будет сегодня аккуратно спросить об этом у Славы после того, как очнется в хорошем настроении. Почему, кстати, она не звонит? Я вынул из кармана телефон и кликнул ее номер: линия занята. Странно! Очень странно. Чтобы не скучать в дороге, я решил прочитать текст о Малевиче, перекинутый мне Гингемой. Может, там есть что-то новенькое и это пригодится мне сегодня во время разговора о «Синем квадрате» с этой старой заразой Муловой и профессором

Абрамцевым. Открываем ссылочку…

18. «Где урна Малевича?»

Итак, великий русский художник (а по мне, способный проходимец, вроде Остапа Бендера, тоже, кстати, пытавшегося рисовать) Казимир Северинович Малевич умер 15 мая 1935 года в Ленинграде, судя по всему, от рака простаты. Бедняга мучился, страдал и весь высох. До последнего мига с ним рядом была его третья жена – красавица Наталья Манченко. Маститый беспредметник завещал себя кремировать, а для гражданской панихиды попросил друзей изготовить гроб в виде креста, чтобы лежать в нем, раскинув руки, как бы обнимая Вселенную. Он предполагал, что в таких домовинах впредь и будут хоронить всех супрематистов.

Но столяр со сложным заказом не справился, тогда задачу упростили, гроб сладили уступчатым, вроде горизонтального архитектона. В сечении он выглядел вот так:

Любимые ученики усопшего Суетин и Рождественский раскрасили изделие в супрематические цвета: черный, белый, зеленый. Ленинградское отделение Союза художников выдало на похороны две с половиной тысячи – немалые по тем временам деньги, если учесть, что средняя зарплата тогда равнялась 200 рублям, а жирный гусь, мечта Паниковского, стоил всего-то десятку. Власти обеспечили отдельный вагон для транспортировки забальзамированного тела в Москву, почти как Ленину. Малевича принято считать жертвой, мучеником, гонимым советской властью, но это далеко не так, он был активным участником революции, бомбистом, а потом крупным ответ работником Наркомпроса, председателем художественной секции Московского совета, комиссаром по охране памятников культуры, руководил вместе с Шагалом Витебским художественным училищем нового революционного образца (ВНХУНРО), возглавлял Ленинградский институт художественной культуры (ГИНХУК). Правда, позже, когда начальство взяло курс на традиционное искусство, Малевич оказался в оппозиции и лишился всех постов.

Любопытны его отношения со свояком, талантливым художником-реалистом Кацманом. Если в 20-е годы тот, бедствуя, страшно завидовал беспредметному родственнику, катавшемуся как сыр в масле, объедавшемуся в голодную пору деликатесами, то в