Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

теперь она не пропускала лекций и семинаров, лишь на выходные уезжая в свою Коломну. По-моему, ей было скучно среди сутулых филологов и очкастых филологинь. На занятиях легкоатлетка грустно смотрела в окно или тихонько, положив на колени, листала журналы вроде «Бурды», «Экрана», «Америки».

Однажды Милу подкараулила крашеная пожилая выдра, и они долго говорили о чем-то на лавочке, без перерыва курили, потом обнялись и заплакали. Тренер с тех пор не появлялся, а моя однокурсница ходила на лекции с вдовьим выражением лица, никого не замечая, но для меня все-таки делала исключение, а в тот памятный день бросила на ходу:

– Ригин, тебя опять классно постригли. Не теряйся!

За этот фасон мы с Инной получили в Калинине первое место. Прическа называлась «маллет»: коротко спереди, но зато длинно сзади, и мы специально долго ждали, пока волосы отрастут почти до плеч.

После занятий, догнав прихрамывавшую Милу у метро «Бауманская», я спросил, как нырнул в полынью:

– Ты сейчас куда?

– Не знаю. В «Историчку» хотела… А что, есть другие предложения? – удивилась она: до «степухи» оставалась неделя, и все друг у друга сшибали последние рубли.

– Есть! – гордо ответил я: премия за наш калининский триумф лежала в кармане целехонька.

С кафе-мороженого «Космос», что на улице Горького, и началась эта невозможная любовь, перекособочившая всю мою жизнь. Первый поцелуй в последнем ряду кинотеатра «Новатор» подтвердил: на сборах Парфенова совершенствовалась под руководством тренера не только в беге и прыжках. Я сам был далеко не юниор, а с Филей окончил ускоренные курсы повышения квалификации, но теперь понял, что, имея, скажем, третий мужской разряд, состязаюсь как минимум с кандидаткой в мастерицы. Облизнув улыбающиеся губы, она шепнула: «Ничего – научишься!»

Однажды однокурсница пригласила меня в Лосинку, в общежитие на день рождения подруги, учившейся на биофаке. Я со стипендии купил венгерское шампанское «Заря» и торт «Птичье молоко». Комната была как проходной двор: то и дело заглядывали соседи с бутылками и поздравлениями, они весело рассказывали, кто чем занимался на каникулах, я чокался и сам не заметил, как, поплыв, вырубился, а когда очнулся, вокруг никого не обнаружил, все четыре кровати пустовали, хотя совсем недавно на них сидели тесно, точно куры на насесте, студенты – девочки и мальчики. Дверь открылась, и вошла Мила в длинном тонком халате, явно привозном, рельефно облепившем влажное тело: женский душ был конце коридора.

– Проснулся? – с просила она, одной рукой поворачивая в скважине ключ, а другой выключая свет, оставив гореть лишь ночник на тумбочке.

– Ага… А где все?

– Разошлись по интересам. Назюзюкались – жуть в полосочку.

– Сколько времени?

– Час ночи. Мамочке не надо позвонить?

– Вот еще!

– Ого, ты, значит, у нас самостояк?

Это было модное в ту пору словечко, означавшее среди прочего полную независимость от «предков».

– Конечно!

– Посмотрим.

Мила лениво развязала пояс и рывком распахнула халат… Да-а-а, прозвище «Парфенонова» она получила не зря: казалось, я сплю и вижу музей с античными статуями. «В греческом зале, в греческом зале!» Была тогда такая смешная юмореска. Передо мной стояло изваяние, сходство с мраморной богиней усугублялось интимной подробностью: там, где полагалась тайная девичья поросль, белело выбритое лоно с точечками едва проклюнувшихся волосков…

– У нас в команде все девчонки так делают… – поняв мой взгляд, объяснила она. – На тренировках потеешь, как лошадь. А ты чего лежишь? Я, что ли, тебя буду раздевать?

– Да, да, сейчас… – Ошибочными движениями я начал, суетясь, расстегивать неподдающиеся пуговицы.

– И сразу учти: не в меня! Опасные дни. Понял?

– Понял.

– Эй, уважаемый!

– Что?

На меня внимательными узкими глазами смотрел азиат в антиковидной маске и в бело-синей железнодорожной робе. Несколько его соплеменниц споро подметали вагон, складывая мусор в черные пластиковые мешки. За окном виднелись витые чугунные столбы вокзальной платформы.

– Приехали!

– Выхожу, выхожу… Задремал!

Нет, эти полуобморочные мемуаразмы до добра не доведут!

20. Укрощение Ямбова

…Я пробежал мимо панно Лансере, в очередной раз глянув на ражую майоликовую Ваську, помещичью дочь и ударницу-комсомолку Маргариту Чугуеву, спустился с антресолей на платформу, вскочил в голубой вагон, проехал одну остановку, промчался по станции «Красные Ворота», выложенной «говяжьим» мрамором (шутка Щусева), поднялся на эскалаторе и вышел на улицу из конструктивистской «шляпы» южного вестибюля, спроектированного в 1934-м архитектором Ладовским. Мы сделали с Киршей Малкиным большой цикл передач «Шедевры подземелья», и уж в чем, в чем, а в красотах московского метро я разбираюсь.

Садовое кольцо, рыча и фыркая, ползло мимо со скоростью асфальтового катка. На противоположной стороне меж золотых лип и багровых кленов виднелся «Мужик в пальто». Так после фильма «Джентльмены удачи» народ дразнил бронзового Михаила Юрьевича, он стоял на цилиндрическом пьедестале, напоминающем огромную банку пива. «Прощай, немытая Россия!» Почему – немытая? У нас при каждой захудалой избе имелась банька, на крайний случай мылись в печи. Славяне не чета грязнулям-французам, панически боявшимся лохани с водой. Ведь что такое парижский парфюм в XVII веке? То же самое, как у нас дезодорант «Сирень» для клозетов – не более. Впрочем, почти доказано: про «немытую Россию» сочинил вовсе не Михаил Юрьевич, стишки пошли гулять лет через двадцать после смерти поэта, и накропал их, похоже, ерник-пародист Минаев, был такой остроумный демократ-рифмоплет:

Область рифм – моя стихия,

И легко пишу стихи я,

Без сомненья, без отсрочки,

Я бегу к строке от строчки,

Даже к финским скалам бурым

Обращаюсь с каламбуром…

Но наш блистательный современник Коля Котомкин давно его переплюнул:

Тиха и неброско одета,

Мечтой отлетев от земли,

Была она, словно Одетта,

Когда по Москве мы брели,

Но если приют находили и

Заваливались в кровать,

Она превращалась в Одиллию

И яйца могла оторвать…

В студенческие годы, если мне надо было в институтскую библиотеку, я выходил обычно на противоположной стороне Садового кольца из cеверного вестибюля станции «Лермонтовская», из огромных дверей, врезанных в гранитный цоколь сталинской высотки. Главное – успеть выскочить на улицу, не получив сокрушительного ускорения от могучих дубовых створок, мотавшихся туда-сюда. За сквером была конечная остановка 24-го троллейбуса, где толпились нервные граждане, спешащие на работу или учебу. Толкаясь, я пропихивался вовнутрь, предъявлял единый студенческий билет и ехал по Новой Басманной через Разгуляй, мимо Строительного института, где недоучился мой зять, мимо Доброслободских бань, куда мы бегали пить пиво. Наш институт дразнили «МОПИ имени жены» Крупской, в отличие от «МГПИ имени мужа» – Ленина. Официально