Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

о перспективах… Слухи о его отставке давно витают в коридорах «АРТ-канала». Это очень плохо, особенно для возрастных сотрудников, – начнется кадровая революция. Теперь принято являться на хозяйство с командой своих собственных идиотов, а всех прежних работников, несмотря на опыт и заслуги, гнать поганой метлой. Так, поголовно, меняют персонал только в традиционных борделях в связи с переориентацией на голубую клиентуру.

«Куда пойду, где преклоню колени, к какому алтарю прижмусь горячим лбом?» (Кажется, Надсон.)

17. «Превозмогая обожанье…»

С детства люблю, стоя на платформе, загадывать: если двери подъехавшей электрички замрут напротив меня, значит, день будет удачный. Это как игра в рулетку. Мелькающая зеленая стена, грохоча, замедлилась, заскрежетав, и встала. Вот это да! Будь я Буратино, мой длинный деревянный нос уперся бы точно в резиновый створ, с шипением разъехавшийся передо мной. Ух, да еще мне подали новый чистый вагон, пахнущий юным кожзаменителем! Что-то сегодня непременно случится. Надеюсь, что-то хорошее… Я встречусь со Славой, утру нос Манане и найду деньги, чтобы расплатиться с долгами.

Еще недавно в древних ржавых тамбурах стоял вековой прогорклый запах, как в уличном сортире. Теперь веет химической свежестью. Оказывается, людей можно отучить почти от всего, например курить и мочиться в тамбуре. Я, правда, завязал с табаком лет двадцать назад: несчастный случай помог, а когда в последний раз справлял нужду на мелькающие в просвете шпалы, целясь мятущейся струей в подвижную стальную щель, даже не припомню… Кажется, в тот вечер я возвращался из пивной, что на углу Колпачного и Маросейки, а ее закрыли в конце девяностых. Боже мой, какую же дрянь бережно хранит дырявый депозитарий мозга!

Достав из портфеля свежую маску и привычным движением нацепив ее на лицо, я вошел в вагон, там было немноголюдно, поток трудящихся схлынул до вечера. Я сел к окну: вдоль насыпи лет десять назад высадили через равные промежутки кусты рябины, в этом году они обсыпаны рыжими гроздьями. Ягодный год – не к добру… Грибов тоже уродилось прорва, но почти все насквозь червивые. К войне, что ли?

Когда электричка тронулась, набирая ход, кроны осенних деревьев слились в сплошную оранжевую гирлянду, протянутую вдоль путей. Оборвалась она только при подъезде к платформе 33-й километр. Там буквально за год вырос целый микрорайон бело-желто-голубых высоток. Как же быстро теперь строят! Раньше какую-нибудь восьмиэтажку лепили чуть ли не две пятилетки, даже слово было такое – « долгострой». Сначала рыли котлован, и он вскоре превращался в пруд с головастиками, а то и карасями, потом, спохватившись, под зиму заливали фундамент, клали стены, но так медленно, точно каждый кирпич выпекали в домашних духовках. Наконец дом подводили под крышу, и он стоял без отделки, зияя пустыми проемами. К какой-нибудь важной дате объект благодаря круглосуточной штурмовщине под светом прожекторов заканчивали и с оркестром заселяли счастливыми жильцами, но они потом еще несколько лет добирались от автобусной остановки к подъездам по доскам, проложенным через мусорные хляби, оставшиеся после нерях-строителей.

Покойный отец впервые привез меня к огромной яме на Ореховом бульваре, забрав пораньше из старшей группы детского сада, и гордо объявил: «Здесь мы будем жить!» Но в школу я пошел на Чистых прудах, а въехать в новую квартиру нам удалось, когда я уже заканчивал четвертый класс, и все ликовали: как быстро сдали обещанный дом! Мать на радостях, едва войдя, принялась мыть полы, пыльные после циклевки, и паркет вспучился так, что я прыгал на нем, как на батуте. А в наши дни стройка превратилась в какое-то сказочное столпотворение! Еще нет крыши, а уже раскатывают газоны, лепят детские площадки, вкапывают деревья. Да и саженцы теперь совсем другие, это не скелетики с охвостьями, похожими на щупальца вяленого кальмара. Нет, они напоминают картинку из любимой книжки моего детства – «Маленького принца». Помните мощные баобабы, пронзившие корнями насквозь планетку венценосного мальчугана? Таким деревьям и приживаться на новом месте не надо, их привозят вросшими в огромные комья черной земли, обмотанной влажной мешковиной.

Я оглядел вагон: половина пассажиров без масок (разболтался народ!), все сидят, уткнувшись в телефоны, а раньше держали в руках газеты, журналы, книги… Боже, сколько я всего прочитал, когда ездил из Орехова-Борисова в центр. Уму непостижимо! Одним глазом по страницам скользишь, а другим озираешь хорошеньких пассажирок, не смея подсесть или просто приблизиться для знакомства из страха, что отошьют. Гордые были – комсомолки! Ныне красивые девушки ездят с папиками в лимузинах. Общественный транспорт не для них. Да и бог с ними, женщинами-то, подозреваю, обморочная Слава, неумолчная Птица-Говорун и мускулистая альтистка Данилова – это последние познавательные эпизоды моей мужской биографии. Пора, пора на заслуженный покой! «И старческой любви позорней сварливый старческий задор…» (Тютчев.)

Но нет, не все тихо уткнулись в мерцающие экранчики. Бритоголовый мужик, похожий на комдива Котовского, громко руководит из вагона торговой точкой, объясняя, что просроченный йогурт надо ставить вперемешку со свежим. Учтем на будущее! Бабуля с внешностью заслуженной доярки смотрит на смартфоне какую-то комедию и в голос гогочет, откидывая седую голову: «Ой, не могу!» Объяснить ей, что так в общественных местах себя не ведут, практически невозможно. Я, когда работал в школе рабочей молодежи, таких веселых простушек насмотрелся. По соседству с ней нахмуренная дама в массивных очках отчитывает кого-то, видимо мужа, за то, что кусочничал ночью и забыл закрыть холодильник. «Растяпа» и «болван» – были, пожалуй, самыми нежными словами в гневном речевом потоке. Но все-таки ей далеко до Ильзы Кох.

Каким образом безответственный бабник и бродяга Ямбов попал в лапы Бухенвальдской волчицы, это отдельная история, леденящая душу. Дело было так: однажды после товарищеского застолья в ресторане «Воронежская вырезка» Яша и художник-концептуалист Рома Тунгусов решили выгулять обед и пошли вдоль Москвы-реки. Проходя мимо Галереи на Набережной, Рома гордо сообщил, что там сейчас выставлена его знаменитая инсталляция «Сук». «Я хочу видеть это!» – воскликнул нетрезвый Ямбов. «Пошли!»

И верно: в зале, где висела авторская копия «Боярыни Морозовой», появился новый стенд, а на нем в пяти веревочных петлях покоился отпиленный березовый сук с ветками, усеянными сморщенными листиками, как на использованном банном венике. Народ, шедший к Сурикову, невольно останавливался у невиданного экспоната, диковато озирая странный артефакт: кто поинтеллигентнее, тяжело вздыхал, ища тайные смыслы, а они есть во всем, кто попроще, матерился и двигался дальше.

– Ну, как? – гордо спросил автор.

– Гениально! Прорыв! Пощечина густопсовому реализму! – ответил Яша, любивший в искусстве провокацию.

И вдруг Тунгусов взревел, как оскопленный альфа-самец.

– Безобразие! Тут не хватает