Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

На витрине среди металлической галантереи лежали ножницы, стоившие целых 15 марок, денежное довольствие рядового за месяц, по-нашему выходило без малого пять рублей. Продавщица Тамара по прозвищу Тамар-заде объяснила: изделие завезли давным-давно, три раза уценивали, сама она «эти два конца, два кольца, посредине гвоздик» получила в наследство, принимая товар по описи от своей предшественницы, уехавшей рожать сына полка в Союз. Стоит раритет так дорого даже со скидками, потому что сделан из особой, нетупящейся стали для профессиональных парикмахеров. Каким образом это чудо занесло в гарнизонный военторг – понятия никто не имел. Загадка торговли.

Поколебавшись, я купил их в подарок Инне, хотя она тоже отчасти была виновата в том, что я после четвертого курса загремел в ряды, но Стригунья хотя бы писала мне в армию, а это особенно важно в первые полгода службы. Дедовщина в батарее была крутая, и то, что описывает Поляков в своих «Ста днях до приказа», детский сад по сравнению с тем, чего пришлось хлебнуть мне.

Теперь все по порядку. После конкурса «Московский локон» я даже не позвонил Абросимовой и на следующий день решил «перестричься», но в цирюльне рядом с домом была, как обычно, очередь. В понедельник утром, вымыв голову и причесавшись так, чтобы проклятый «авианосец» не слишком бросался в глаза, я отправился в институт, ожидая насмешек от друзей. И тут случилось чудо чудное, диво дивное: моя однокурсница Мила Парфенова, по прозвищу Парфенонова, волновавшая мои мечты с первого курса, проходя мимо во время перерыва между парами, бросила с улыбкой:

– А тебя классно подстригли, Ригин! Раньше ты ходил, извини, – жуть в полосочку.

Ах, Мила, Мила! Легкоатлетическая гордость факультета, рослая блондинка с плечами баскетболистки и ногами марафонской чемпионки. Ее грудь первой налетала на финишную ленточку, даже если сама бегунья отставала от соперницы на полкорпуса. И ведь ни о каком силиконе тогда понятия не имели, все от матушки-природы: каким родился, таким сгодился! Я загляделся на красивую абитуриентку еще во время вступительных экзаменов, когда писали сочинение в большой аудитории: оторвался от проштампованного листка, вспоминая правила выделения прямой речи, и увидел Милу. Она откинулась на спинку стула и смотрела в потолок, тоже, вероятно, ища там какое-то непроверяемое слово. Ее латунные волосы рассыпались по плечам, искрясь в лучах летнего солнца, пробивавшегося сквозь старые липы в высокие окна бывшего института благородных девиц.

Три года я потом встречал Парфенову на факультете, мы даже иной раз перекидывались ничего не значащими словами.

– Мил, а чего тебя вчера на лекциях не было?

– Тренировка.

– Зря! Богохул – это театр одного актера. Он про тебя спрашивал.

Прозвище ей придумал профессор Георгий Васильевич Богохульский, наш факультетский остроумец, точнее, он намеренно оговорился, вызывая ее для ответа на семинаре, и с той минуты она стала Парфеноновой!

Входя в аудиторию, я первым делом отыскивал невольным взглядом Милу, отмечая перемены в прическе, новый свитерок или фирменные джинсы, обтягивающие ее умопомрачительные выпуклости. Нет, это была не любовь, предполагающая хотя бы малую надежду на взаимность, это больше напоминало болезнь – навязчивое состояние, когда для того, чтобы стать на минуту счастливым, достаточно, здороваясь, коснуться ее руки, почувствовать на себе равнодушный взгляд голубых глаз или уловить запах волос. Постепенно безответное влечение к Парфеноновой перешло в хронику с сезонными обострениями, что не мешало мне встречаться с другими девушками, а если повезет, как это там у Беранже: «платье прочь и тело к телу».

Летом после первого курса мы поехали в диалектологическую экспедицию в прелестный городок Юрьев-Польский в двухстах километрах от Москвы. Группой руководила ассистентка кафедры устного народного творчества Антонина Филипповна, за глаза мы звали ее Филей. В ее броской внешности было что-то плотоядное. Она вела у нас семинар по областным говорам: «С рукама, с ногама, с большими сапогама…» Жили в большой избе у старухи-колхозницы, подслеповатой, глухой, почти не слезавшей с печи. В тот день ребята после завтрака разбрелись по округе с вопросниками, чтобы узнать, как в этой местности называется тот или иной предмет быта, орудие труда или растение. А меня Филя оставила в доме – прибираться, колоть дрова, топить печь, носить воду из колодца с журавлем. То был, наверное, единственный случай в моей жизни, когда не я, а женщина овладела мной так решительно и умело, что я даже опомниться не успел. Как тут не вспомнить талантливого на всю жизнь Котомкина:

Сначала Якобсон и Лотман,

Потом Соссюр и Потебня…

Языковедка с телом плотным

В ту ночь измучила меня…

От воплей интеллигентной дамы, истомившейся в научном одиночестве, даже глухая старуха слезла с печи, решив, что началась война. Вернувшись из экспедиции, мы стали с ней изредка встречаться, к счастью, Антонина Филипповна обитала не в аспирантском общежитии, а снимала квартирку в Печатниках. Иногда я воображал, что делаю это с Милой, и был особенно счастлив. Однажды, приехав к Филе, я перепутал оговоренный день и чуть не столкнулся нос к носу с Котом, он выходил из ее подъезда с сытым лицом. Мне стало все ясно: в Юрьеве-Польском после меня именно Кольку она оставила в избе для помощи по хозяйству, и мы чередовались. Шуринова Филя после первого же дежурства отвергла, бросив в сердцах, что парень, судя по всему, ни разу топора не видел, отчего наш товарищ покраснел, как маков цвет. Поняв, что меня держат за сменщика, я оскорбился и перестал проведывать любвеобильную ассистентку. Но тут позвонила одноклассница Вика Селиванова и пожаловалась, что ее с ребенком бросил негодяй-муж. Мстительные женщины особенно изобретательны в постели.

Но вернемся к моей недоступной однокурснице. Она часто уезжала на сборы и соревнования, в основном на юг, к морю, откуда возвращалась загорелая, веселая, загадочная. После «авианосца» Парфенова стала выделять меня среди немногочисленных парней нашего курса. Иногда мы с Милой между парами курили на лавочке в соседнем дворе, где нас как-то застукал крепкий старик лет сорока с седым спортивным бобриком на голове и отругал ее за нарушение спортивного режима, а мне обещал в следующий раз надавать по шее. Обычно он встречал ее после занятий и увозил на «семерке» с тонированными стеклами. Девчонки судачили, что это Милин тренер, но слово «тренер» произносили с особым, томным смыслом. После третьего курса на летних сборах Парфенова получила серьезную травму, порвала сухожилия, и с большим спортом пришлось завязать,