Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

21. Дом под Овном

Вспоминая горькую судьбу моего соседа, я любовался нашим Домом под Овном, особняк когда-то принадлежал просвещенному купцу Вольдемару Хлябову. Основатель династии миллионщиков Хлябовых – Сила Евпатиевич, уроженец тверского села Малые Хляби, – был удачливым отходником, выкупился из крепостного состояния, открыл в Кадашах бочарню, и его дубовая тара считалось лучшей на Москве. О соленых огурчиках и квашеной капусте на базаре первым делом спрашивали: «Из чьих кадок?» Если из хлябовских, сразу брали впрок.

Сын успешного бондаря Прохор Силыч расширил семейное дело, но по-настоящему поднялся на производстве паркета, вышел аж в купцы первой гильдии. Златоглавая росла, расстраивалась, а линолеума или ламината в ту пору еще не придумали. Кто попроще – настилал березовый, ольховый, лиственничный, кто побогаче – дубовый, буковый, ясеневый, кленовый паркет, а миллионщики могли себе позволить наборные полы из драгоценных пород. Но младший сынок паркетного короля Владимир Прохорович Хлябов, похерив тятино дело, окончил университет, затеял банк «Русское богатство», стал Вольдемаром, коллекционировал, состязаясь со Щукиным, постимпрессионистов и японские эротические гравюры, содержал несколько балерин и приютов для сирот, избирался гласным в Московскую думу.

Вот бедняги! Вкалывали, копили, мечтали, строились, обставлялись, баллотировались, фрондировали, пили на протестных банкетах за здоровье микадо, подписывали письма в поддержку посаженного в каземат Горького. Зачем, зачем? Чтобы в одночасье лишиться всего имущества, а то и голов?! Интересно, что расстрельный приговор Вольдемару Хлябову, взятому в заложники во время красно-белого террора, подмахнул соратник по классу, комиссар Моисей Берц, сын купца первой гильдии, чайного короля, и при этом подпольщик с дореволюционным стажем. Шуринов считает, что у евреев от обиды возникла неодолимая тяга к разрушению империй, укоренившаяся в генах еще со времен разрушения Первого храма Вавилоном, а Второго Римом, поэтому СССР был обречен, Америке тоже несдобровать.

Вот так возишься на своих сотках, растишь гортензии, радуешься новому сарайчику и затейливой беседке, обвитой девичьим виноградом, ищешь деньги, чтобы выкупить землицу, надрываешься сердцем, а потом явится к тебе гастарбайтер в оранжевой робе и скажет: «Уходы! Это тэпэр мое!» – а то еще и полоснет по горлу кривым ножом. Жуть! Но вот что интересно: если эти грядущие гунны пойдут громить какие-нибудь «Светлые дали», где жирует Гильдин, я совсем не огорчусь, а тихо возрадуюсь и буду сдержанно ликовать, пока не подойдет и моя очередь…

В общем, бедного мецената расстреляли, а вдову с детьми выселили в подвальчик напротив, оттуда-то они и наблюдали, как сначала в особняке устроился ненадолго штаб левых эсеров, потом обосновался институт педологии, которую позже прихлопнули, зато там зацепилась кафедра генетики, но и ее вскоре признали лженаукой, а нераскаявшихся доцентов, с трепетом наблюдавших за размножением в колбах мушекдрозофил, пересажали, чтобы не мешали своими доносами академику Лысенко выводить морозостойкие злаки. Затем в особняке уже на моей памяти был райком профсоюзов, каких именно – забыл, а в середине 1990-х там бурлил, собирая толпы жадных идиотов, включая простодушную Инь, офис «МММ», потом в доме угнездился банк «Надежда», он лопнул в 1998-м во время дефолта, оставив без денег кучу доверчивых лохов. Наконец тут открылся «АРТ-канал», где я и тружусь без малого 20 лет.

Особняк – типичный модерн: асимметричные окна (одно вообще круглое), башенки, эркеры, руст, маскароны, чешуйчатая разноуровневая крыша и на фронтоне майоликовый Овен – знак зодиака Вольдемара Хлябова. Вот и не верь после этого в мистику звезд: прикончили купчишку, как барана. А ведь жена его умоляла на коленях: «Поедем, кормилец, в Париж от греха подальше! Поляковы давно сбежали! Уедем, голубчик, жиды, как собаки, беду заранее чуют!» – «Нет, лада моя, Мария Прокопьевна, недосуг мне, я еще не достроил странноприимный дом…» Странное прекраснодушие… Кому Маяковский со сцены Политехнического трубил: «В терновом венце революций грядет шестнадцатый год!» А Блок, мой дорогой Александр Александрович, заранее предупреждал сограждан:

Так будьте ж довольны жизнью своей,

Тише воды, ниже травы!

О, если бы знали, дети вы,

Холод и мрак грядущих дней!

Нет, не слышали, жрали устриц, запивая золотым, как солнце, «Аи». А потом пришли люди в кожаных тужурках с пенсне на шнобелях. Кстати, у комиссара Берца тоже был многообещающий знак зодиака – Стрелец. Но в фильме Донишевский запретил про него упоминать, мол, порешили бедного мецената неведомые демоны революции. Борькина осторожность мне понятна: правнук Берц в Совете Федераций лоббирует сибирские металлургические гиганты, одно время им занялся Следственный комитет, но он отсиделся в Израиле и, как истек срок давности, воротился на белом коне. А Мария Васильевна Хлябова, потомица мецената, – крупнейший специалист по Маяковскому. Я ее пару раз зазывал в передачу «Странные сближенья», пытался вывести на прямой разговор, но она, как зачарованная, повторяла: к чему ворошить прошлое, виноватых давно Господь наказал. Что верно, то верно: Моисея поставили к стенке вместе с Ягодой, а две роскошные монографии Хлябовой о горлане-главаре оплатил фонд сенатора Берца – «Китоврас».

Когда до места работы оставалось метров пятьдесят, меня обогнал черный «Мерседес». Это прибыл легкий на помине Дон, БЛД, Борис Леонидович Донишевский, – наш главный редактор. Мы с ним учились в одно время, только он на историческом факультете. Парней в МОПИ было немного, а на гуманитарных отделениях и вообще наперечет, поэтому физкультурой мы занимались в одной группе, там сошлись, сдружились, и потом Борька, если получалось, присоединялся к нашим пивным вылазкам, хотя был членом комитета ВЛКСМ всего института.

Вернувшись из армии, я восстановился в вузе и взял для диплома по совету профессора Богохульского малоизученную в то время тему «Блок и эсеры», потом как-то выступил с рефератом на городской конференции НСО, научно-студенческих обществ. Меня заметили, похвалили, включили в Совет молодых ученых. Шла перестройка, трубила гласность, и найти в поэме «Двенадцать» влияние социалистов-революционеров – это было свежо и смело.

Там, на конференции, я столкнулся с Доном. Оказалось, после института его взяли в отдел агитации и пропаганды райкома комсомола. Тогда в кабинеты пришли новые функционеры, деловые, хваткие, насмешливые, они даже про Ленина говорили с иронией, правда, пока еще с теплой. Вскоре Борьку забрали на повышение в горком, затем он стал заместителем главного редактора МК, на время мы снова потеряли друг друга из виду, а потом я с изумлением обнаружил Дона среди доверенных лиц Ельцина. После победы демократии Донишевский вознесся, создавал новое российское телевидение. Помните первую заставку к «Вестям» – тройку взбесившихся коней, невесть куда мчащих одно-единственное колесо? Борькина идея! Ельцин его ценил, звал «тезкой», но в самый ближний круг, как Митю Кувандыкина, не пускал. В 1999-м