Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

остановка называлась «Улица Казакова», но в народе – « Вендиспансер». Пикантная лечебница располагалась в желтом особняке с мезонином, а территория была обнесена высоким забором, виднелись только верхушки деревьев. Но иногда железные ворота, принимая очередной «РАФ» с красным крестом, распахивались, и любопытным взглядам открывался ухоженный внутренний дворик с клумбами, остриженными кустами и яблоневой аллейкой. Можно было увидеть пациенток в косынках и казенных байковых халатах. Все как на подбор молодые, фигуристые, смазливые, они с блудливой тоской смотрели на запретную волю и посылали незнакомым парням незаразные воздушные поцелуи.

– И не скажешь ведь, что сифилитички! – удивлялся Кот.

– Блок тоже так думал, – вздыхал я в ответ. – «И веют древними поверьями ее упругие шелка…»

Кто бы мне сказал: пройдет несколько лет, и мы с Котомкиным окажемся на приеме в этом самом диспансере…

Впрочем, таким маршрутом я пользовался нечасто: историки и литераторы еще в середине семидесятых переехали в здание напротив старого Немецкого рынка возле метро «Бауманская». Там были свои радости: жареные семечки – десять копеек за стакан, бутылочное жигулевское в кафе «Три коня», пивной бар «Радуга» напротив кукольного театра. Ну, зачем, зачем я про это сейчас вспомнил? Не голова, а какой-то проходной двор, ей-богу!

Выйдя из «шляпы», я свернул в Боярский переулок, потом в Большой Козловский и поспешил к нашему Дому под Овном. Напротив голубого посольского забора азиаты в оранжевых жилетах вскрывали отбойными молотками асфальт, положенный тут всего год назад, он даже не успел растрескаться. Бизнес, однако! Кусок улицы от Мясницкой был уже вымощен крупной серой плиткой, кое-где сразу перекособочившейся. У армянского радио спрашивают: «Зачем по всей Москве вскрывают асфальт?» Ответ: «Лужков где-то закопал наворованное непосильным трудом, теперь Собянин ищет и всю столицу перерыл». Больших начальников после ухода с поста я бы показательно подвергал гражданской казни, привязывал к столбу на клумбе, оставшейся от памятника Дзержинскому, вешал бы на грудь табличку: «Я – вор!» – и пусть так стоят, пока не отдадут награбленное. Дешево и сердито!

Я свернул в Большой Харитоньевский переулок. Вот и наш богоспасаемый дурдом! Лет десять назад я писал закадровый текст для документального фильма «Особняк» и знаю про Дом под Овном всё. Построил его знаменитый архитектор Лев Кекушев, он перед революцией спятил и умер в клинике для душевнобольных. Говорят, жена довела. Бывает. В этом смысле с Инь мне повезло, она, конечно, тоже пилить умеет, но деликатно, вроде ножовки по металлу с меленькими зубчиками. Это тебе не Бухенвальдская волчица.

…В то хмурое утро на окраине Подольска бедного Ямбова ждало много сюрпризов, кроме утраты паспорта. Среди прочего уволенная смотрительница объявила, что он был у нее первым мужчиной, причем его домогательства граничили с насилием, о чем свидетельствовали синяки на дебелом теле Елизаветы. Несмотря на это, бывшая девушка накормила поэта завтраком, заперла в квартире и пошла по делам – в травмпункт, чтобы оформить надлежащим образом побои, и в женскую консультацию – узаконить разрыв девственной плевы. Воротясь, она приготовила вкусный обед с хорошей закуской под водочку, а потом на сытый желудок поставила перед звездой андерграунда дилемму: изрядный срок за сексуальное насилие или законный брак. Понятно, Яша без колебаний выбрал второе, ведь ему не впервой было сходиться и даже регистрироваться с дамами, которых он потом без колебаний бросал даже в интересном положении. Именно так поэт планировал поступить и с Лизой при первом же удобном случае.

Однако бывшая музейщица оказалась продвинутой особой и заключила с Яшей брачный контракт: в случае развода все накопления, авторские права и недвижимость супруга переходили к ней. Кроме того, было достигнуто устное соглашение: муж обязывался трижды в неделю исполнять свой долг, причем за каждый пропуск накладывалась пеня – с то долларов, но можно и в рублях по текущему курсу. В случае доказанной измены виноватая сторона лишалась всего и навсегда. Ямбов, ухмыляясь, подмахнул контракт, так как у него не было ни имущества, ни накоплений, ни авторских прав, а по богатому постельному опыту он знал, что женщины, впрягаясь в семейный воз, гораздо скорее мужчин отказываются от регулярных соитий, ссылаясь то на усталость, то на головную боль, то на физиологические циклы… Как же он ошибался!

Однако поначалу новая жизнь ему даже нравилась. Впервые за многие годы он был накормлен, обстиран, ухожен. Когда Лиза надевала красный пеньюар (сигнал к интиму), Яша вызывал в памяти возбудительные картины своей былой сексуальной вольницы и кое-как справлялся. Одна беда: жена ни на шаг его от себя не отпускала, а уходя по делам, запирала квартиру, предусмотрительно поставив на окнах решетки.

Постепенно по Подольску разнесся слух, что в городке поселился легендарный поэт, друг Бродского. Ямбова пригласили на встречу с читателями в библиотеку, куда он и был этапирован бдительной супругой. Истомившись в одиночестве, маститый диссидент живо рассказал публике, как сражался своим талантливым пером с тоталитаризмом, и хотя ареной схватки были в основном курорты, рестораны и «квартирники», это никого не смущало: понятно, что советская власть пыталась подкупить борцов за нашу и вашу свободу беззаботной и сытой жизнью, но ей это, как ни старалась, не удалось. Лекция понравилась, вызвав бурные продолжительные аплодисменты, триумфатору вручили конверт с гонораром, тут же конфискованный женой: она очень быстро из тихой музейной смотрительницы превратилась в суровую семейную надсмотрщицу.

Дома Лиза прослушала Яшино выступление, записанное на диктофон, быстро расшифровала (оказывается, тихушница окончила корректорские курсы), распечатала и заставила мужа авторизовать текст, увязав качественное выполнение работы с предстоящим ужином.

После первого успеха приглашения посыпались как из рога изобилия, Лиза превратилась в расторопного агента и бренд-менеджера, организуя все новые лекции и увеличивая расценки. Ямбова стали звать в другие города, даже в Москву, и всегда с ним рядом была жена, мысленно прозванная им Ильзой Кох. Свой паспорт он давно уже не держал в руках, а Бухенвальдская волчица не спускала с него глаз, даже стерегла у дверей мужского туалета, заранее изучив все возможные пути отхода. Увидев, как живо реагирует публика на искрометные мемуары Яши, особенно про совместные шалости с Бродским, она требовала, чтобы он не повторялся, вспоминал, а то и просто придумывал все новые и новые эпизоды, которые тем же вечером ложились на бумагу. Чтобы приучить ленивого героя андерграунда к регулярному и качественному труду, Ильза наказывала его за халтуру как умела: лишала ужина или заставляла исполнять супружеский долг согласно устной договоренности. Если первое Яша мог еще перетерпеть, то второе было выше сил, и он работал над текстами до изнеможения, как затворник Пруст.