Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

— Хасим, — тихо позвал женский голос.

Он поднял голову и увидел фигуру жены.

— Почему ты не спишь, Галиме?

— Хасим, что с тобой?

Абдулин взглянул на худое лицо жены, в утреннем свете казавшееся восковым, прозрачным, как у мертвеца. Впервые за двадцать лет, прожитых вместе, у него сжалось сердце от сострадания к ней.

— Садись, Галиме.

Когда она уселась на голую землю, по-татарски поджав под себя ноги, Хасим сказал:

— Знаешь, Галиме, тебе надо помочь советской власти.

Лицо Галиме еще больше вытянулось от недоумения.

— Все женщины-домохозяйки будут выгружать вагоны, — немного погодя пояснил Хасим, — Галина Осиповна тоже.

И Хасим рассказал ей как равному, как он рассказал бы мужчине, о том, что сегодня в порту было собрание рабочих и начальник порта и Бережной говорили о том, что невозможно обойтись без помощи общественности, домохозяек, так как нехватает рабочих, и порт задерживает отправку угля заводам.

Галиме внимательно выслушала. Ее волновало множество различных чувств. Впервые Хасим обратился к ней с такой длинной речью, не касающейся ни еды, ни стирки, ни детей, ни козы. Галиме долго думала, потом долго молчала, чтобы не заговорить дрожащим голосом или не расплакаться. Окончательно успокоившись, Галиме с достоинством произнесла:

— Хасим, разве я хуже других?

За дверью, в комнате, раздался плач ребенка. Это проснулась самая маленькая дочь. Хасим нахмурился и задумался, а Галиче вошла в дом. Когда плач затих и Галиме вернулась, Хасим сказал:

— А как же дети?

Галиме с минуту подумала и ответила:

— Ничего, не умрут.

Утром Хасим пошел на причал вместе с женой. Через час после гудка Галиме уже стояла на платформе вагона и лопатой ссыпала уголь на причал. Случилось так, что ее напарницей была Галина Осиповна. Маленькая женщина интуитивно чувствовала движения большой. Галиме старалась сбрасывать не меньше угля, чем Галина Осиповна.

Опорожнив платформу, Галина Осиповна легко спрыгнула и протянула руку Галиме, которая вовсе не нуждалась в помощи, но охотно взяла ее руку и спустилась на землю. Обе женщины, с черными от угольной пыли лицами, улыбались друг другу, обнажив белые зубы…

В полночь того же дня Бережной возвращался с партийного собрания. В соседском огороде он заметил высокую фигуру мужчины. Бережной поправил очки и пристально вгляделся. Ничего не разглядев, он сел на лавочку возле своего дома и сразу почувствовал усталость и сладостную истому от того, что вытянул ноги. В это время фигура поднялась с земли и пошла к выходу. Вот скрипнула калитка, и фигура, в которой теперь уже не трудно было узнать Хасима, громыхая порожними ведрами, приблизилась к колодцу у сарая. Хасим увидел секретаря и подошел к нему.

— Добрый вечер, Ефим Григорьевич, — сказал он и, как бы в оправдание, пояснил: — Земля пить хочет.

— А где Галиме? — спросил Бережной.

— Она спит. Она сегодня шибко хорошо работала. Пять вагонов выгружала. — Хасим неловко засмеялся и хотел заглянуть в глаза секретарю, уловить их выражение, но увидел лишь стекла очков, в которых отражались луна и небо.

В смущенном смехе Хасима Бережной услышал радостное удовлетворение и затаенную гордость.

— Хорошо, Хасим.

— Чего, Ефим Григорьевич?

— Говорю, жить хорошо.

— Ааа… да, Ефим Григорьевич.

Бережной долго провожал глазами фигуру грузчика, который набрал воду и неторопливо удалился, волоча за собой длинную тень.

И подумал Бережной о том, что человеческое сердце рождено для радостного труда.

Ефим Григорьевич прислонился головой к стене и вздохнул полной грудью. Он внезапно поддался очарованию этой ночи… От сухой земли шел пряный аромат. Из леса полз душный запах хвои, доносилось пение ночных птиц, таинственные шорохи. Верхушки деревьев серебрились в лунном свете. Колодец отбрасывал стрельчатую тень. На краю просеки между чернеющими массивами леса мигали электрические огоньки портовых сооружений.

Было тихо, тепло и светло.

Часть вторая

СЫН ХАСИМА

1

Хасим Абдулин по привычке проснулся очень рано, часов в пять утра, уже успел подмести дорожки в саду, посыпать их гравием и теперь сидел на лавочке под яблоней, курил трубку и глядел в открытые окна своего дома.

В саду было свежо. Роса еще лежала на кустах смородины и малины, на белых цветах яблони и на обитом красной жестью подоконнике. В ветвях деревьев чирикали птицы.

В комнате, через окно, был виден стул и на его спинке — пиджак сына. Две недели назад младший сын Хасима Мирза приехал из Москвы. Лет десять его не было дома. Когда Мирза кончил поселковую школу, покойный Ефим Григорьевич, первый парторг порта, отправил Мирзу в Москву учиться в техникум. Потом Мирза служил в армии, был на войне, вернулся в Москву, поступил в машиностроительный институт, изредка писал домой, обещая приехать; но каждое лето что-нибудь его задерживало, и только теперь он, наконец, приехал. И приехал он не на долго, проездом на курорт, где должен был полечить раненую ногу.

Жена Хасима Галиме ходила за Мирзой как тень и украдкой плакала. Хасим молча носил радость в душе. Утром, прежде чем уйти на работу, он открывал дверь комнаты Мирзы, подолгу смотрел на спящего сына, на раскрытую книгу, часы и думал, что у него вырос большой и ученый сын, который теперь гостит у отца и живет в отдельной комнате, а когда просыпается, то пьет чай в саду.

Через полчаса, поглядев, как обычно, на спящего Мирзу, Хасим вышел из дому и кружным путем пошел к себе на угольный участок порта.

Хасим пересек главную улицу и углубился в городской сад, через который лежал путь на участок. В саду было легче думать, а думать Хасиму было о чем. Он еще ни одного дня не посвятил сыну, и это нехорошо. Мирза уже два раза просил отца познакомить его со своим участком, а Хасим уклонялся, потому что участок отставал и ему было неловко перед сыном.

С тех пор, как открылась навигация, все участки порта включились в соревнование за выполнение послевоенной сталинской пятилетки в четыре года. Участок Хасима, разумеется, тоже. Но больших сдвигов что-то не было заметно. Вечером городское радио сообщало о колчеданном, металлическом, рудном участках; говорилось о том, каких успехов они добились, об изобретениях и рекордах бригад. А на его участке ничего такого не было. И Хасим это остро переживал, хотя по его лицу и размеренным движениям нельзя было догадаться о его чувствах.

Хасиму уже было за пятьдесят пять, но