Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

Хасим оживился и пояснял:

— Это еще при Ефим Григорьиче строили, — или: — А вот это недавно… это во время войны.

От винтов буксиров за кормой шел пенистый вал, и так как проплывало немало различных судов, то река всё время волновалась, и лодка подпрыгивала на волнах.

Хасим и Мирза осторожно лавировали, наблюдая за работой электрических машин, за жизнью большого порта, которая развертывалась перед ними как в панораме.

Вот показалась эстакада, потом другая, третья и под ними две баржи и пароход. Хасим поднял весла и напряженно стал всматриваться:

— Что это, почему стоят? — бормотал он.

Хасиму неудержимо хотелось повернуть на участок, посмотреть, что там делается, но в эту минуту с эстакады, на которой стоял очень длинный транспортер, уголь пошел через трубу, как через воронку, в бункер парохода. Угольное облако взвилось вверх, потом опустилось и стало кружиться над палубой. Лицо Хасима потеплело, морщины чуть разгладились, и он веслами тихо тронул воду.

— Ты еще совсем маленький был, на колени не мог забраться, когда мы строили этот участок, — сказал Хасим. — Он самый первый, самый старый. Мой участок.

Хасим умолк, любовно разглядывая транспортеры, эстакады, цепь вагонов, визгливый паровоз, мимо которых то скользила, то подпрыгивала лодка.

Мирза никогда не слышал от отца столько теплых, почти нежных слов, относившихся к транспортерам и эстакадам.

— Здесь вся моя жизнь, — сказал Хасим.

Мирза внимательно посмотрел на отца, понял, что он, Мирза, видел, только внешнюю перемену в отце. Он заметил, что отец стал хорошо говорить по-русски, что в комнате у него появился шкаф с книгами и что он, повидимому, руководит большим делом. Но он не задумывался над тем, чем живет и дышит его отец, каков его внутренний мир.

Вот сидит против него крепкий мужчина, спокойный и сильный, вероятно, страстно увлеченный своим делом, и это его отец. Мирза только теперь стал догадываться о его чувствах. А ведь две недели он прожил с ним под одной крышей и не сумел понять, что волнует его отца, о чем он думает, когда сидит с трубкой, опустив газету на колени.

Порт со всеми его причалами остался позади. Хасим сосредоточенно греб.

Солнце поднялось уже высоко, стало обогревать спину, и на воду легли тени от сидящих в лодке. Берега опустели, пошли леса, сочные луга. Поездка уже казалась Мирзе приятной и ему захотелось есть.

Большую часть дня Мирза и Хасим провели на зеленом обрывистом мысе, за которым в гору взбегал хвойный лес.

Хасим и Мирза сидели рядом и удили рыбу. Изредка Хасим говорил:

— Не дергай, оборвешь.

Рыба больше шла к Хасиму. В его ведерке уже билось несколько стерлядок. Потом развели костер. Сырые ветки дымили, и сизый горьковатый дым поднимался вверх и курился над лесом.

Варили уху, пили чай. Мирза хорошо прогрел ногу на солнце, боль совсем утихла, и теперь он с любопытством наблюдал за отцом. Хасим сидел, поджав под себя ноги, глядел на тлевшие в костре угольки и думал об участке.

— Скажи, отец, что у тебя на участке? Почему ты скрываешь от меня?

Хасим молчал.

— Что ж тебе сказать, Мирза, сын мой? — произнес, наконец, Хасим. — Для меня мой участок самое большое дело, а для тебя оно маленькое, неинтересное.

— Ошибаешься, мне всё интересно.

Хасим рассказал, неторопливо, обстоятельно. Он говорил о том, что участок его самый старый и стал теперь почти самым последним, но что его вера в Наливкина, Ласточкина и в других сильна. На участке сейчас развернулось такое соревнование, какого не было никогда.

— Я плохо говорю, Мирза, потому что я не кончал института. Спасибо покойному Ефиму Григорьевичу, за волосы тащил учиться и выучил меня на техника. Но ведь всего не расскажешь словами, надо чувствовать, надо жить этим.

И всё это Хасим произносил спокойно, однотонно, не меняя голоса. Костер давно погас, угли перестали тлеть и покрылись пеплом. Мирзе уже не хотелось ни отдыхать, ни рыбачить.

— Поедем на участок, отец, — сказал он. — Ты думаешь, что твой участок — это только твое и Наливкина дело? Едем.

5

Хасим и Мирза пришли на участок незадолго до начала вечерней смены. Дневная уже кончила работать. Были те несколько минут, когда одиноко гудел транспортер, и чтобы погрузка не останавливалась, только несколько человек обслуживали его. Рабочие, закончившие смену, толпились в душевой, перебрасываясь шутками, другие торопились домой, третьи, накинув на плечи пиджаки, сидели на ступеньках или на крышке бункера, с наслаждением курили и обсуждали свою работу.

Возле доски показателей, у входа, тоже толпились грузчики и механизаторы, а миловидная девушка, стоя на табуретке, мелом записывала против фамилии каждого бригадира результаты его работы.

На участке было затишье. С балкона конторки диспетчер кричал что-то в рупор пароходу, стоявшему на рейде.

Хасим принял отчет от начальника смены, обошел все причалы, распоряжался, кого-то куда-то посылал, потребовал сводку погрузки, ходил на баржи, потом обошел транспортерные линии.

Мирза ко всему присматривался и внимательно слушал.

У главного речного транспортера к Хасиму подошел Николаев, русоволосый парень лет двадцати, и сказал:

— Я вас так ждал.

Волнуясь, он сбивчиво рассказал, что придумал автоматическую регулировку сбрасывающей трубы.

— Пойдемте, Хасим Хасимович, я покажу.

Хасим неторопливо и обстоятельно выспрашивал Николаева, заставляя повторять то, что ему было неясно, а когда уяснял себе, то кивал головой и говорил: «так».

Хасим и Мирза пошли за Николаевым к огромной трубе на эстакаде, через которую лента транспортера сбрасывала уголь как через воронку. На палубе баржи стоял грузчик и веревкой передвигал трубу. Николаев всё еще объяснял, хотя Хасиму и Мирзе уже ясна была мысль юноши. Глаза его блестели, он волновался и чертил рукой по воздуху:

— Здесь пойдет трос, здесь блок.

Мирза любовался юношей, его волнением и думал, что это и есть вдохновение.

— Жаль, что чертежи нельзя заказать сегодня же. Придётся уж завтра.

— Я могу сделать, — вмешался Мирза.

Ему принесли бумагу, логарифмическую линейку, готовальню. Мирза сначала измерял рулеткой длину эстакады, лотом два раза проверял расстояние до поста управления, шлако-бетонной будки, у которой сходились высоковольтные провода и где стоял щит с рубильником. На черных проводах сидели вездесущие воробьи и, глотая угольную пыль, чирикали, вероятно, о том, куда им податься.

Хасим и Мирза вернулись домой поздно вечером. Ужинали в саду под яблоней и читали газеты. Мирза рано ушел спать.

Хасим лег поздно и долго не мог заснуть. Часа в три ночи он встал и босиком пошел по комнате напиться. Из окна он увидел, что на траве