Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

и обнаружил, что в подводной части днища и корпуса двадцать две цементных заливки; корпус сильно обветшал за время войны. Осенью, накануне захода в Монастырек, было установлено, что судно негодно к плаванию, что его нужна поставить в док и сменить почти половину листов днища и подводной части корпуса. В пароходстве решили поставить пароход в док лишь в июле, да ремонтировать его месяца два. Словом, пароход выходил из строя на всю навигацию.

Лобова оставили в Монастырьке, потому что капитан не должен бросать свое судно, а кроме того за зиму он сможет кое-что сделать по ремонту палубы. В качестве помощника оставили и матроса. Анну Павловну откомандировали в распоряжение директора затона: она хорошо владела второй специальностью — электросварщицы и могла быть полезна в мастерских. В управлении знали, что Анна Павловна не замужем, не связана семьей и ей всё равно где зимовать. Она согласилась остаться в Монастырьке.

Иван Петрович написал в управление злое письмо. Он не согласен, чтобы судно выводили из строя на всю навигацию. Это принесет убыток государству в два с половиной миллиона рублей. Ведь судно могло бы за лето перевезти больше десяти тысяч пассажиров и много груза. Из пароходства вежливо ответили, что все подсчеты правильны, но другого выхода, к сожалению, нет. Он сам хорошо знает, что зимой док не работает, а весной важнее отремонтировать два десятка хлебных барж, чем одно пассажирское судно. Кроме того, «В. Короленко» нуждается почти в капитальном ремонте корпуса, а ему и так наметили весьма жесткий срок обновления.

В конце письма Ивану Петровичу предлагали использовать очередной отпуск и сообщали, что есть путевки в Сочи.

От отпуска Иван Петрович отказался, но о доковом ремонте больше не писал.

3

В затоне, где едва набиралось восемьдесят человек, выполняли только мелкий ремонт. С утра в кузнице стучал небольшой паровой молот, и отковывали там всякую мелочь — болты, втулки, костыли для колес.

Иван Петрович никого не знал в затоне, если не считать старого котельщика Акинфия Никитича Опутина, с которым он хорошо знаком был еще по Заречью.

Акинфий Никитич жил в собственном доме напротив затонского, имел свой огород, корову. Жил, видимо, зажиточно. Иван Петрович знал, что котельщик переехал сюда из Заречья.

Года два назад он просил начальника пароходства перевести его в Монастырек, чтоб на старости было полегче работать да поспокойней жить. Ему перевалило за семьдесят.

Капитан обрадовался, когда увидел в мастерской старика, хотел порасспросить о житье-бытье в затоне, поделиться своей неудачей и сердечно протянул ему руку. А старик как чужой поздоровался и насмешливо посмотрел на Ивана Петровича.

— А, Лобов, — пробасил он с усмешкой, — прибыл в Монастырек прохлаждаться. Рановато, парень. — И занялся своим делом, даже не пригласив к себе. В затоне говорили про Акинфия Никитича, что он золотой работник, но брюзга, всеми недоволен и любит только свою корову. Иван Петрович больше не делал попыток сблизиться со стариком.

Каждый день Иван Петрович приходил на реку, успевшую уже замерзнуть, поднимался на судно и начинал вырубать старую палубу, чтоб после заменить ее новой. За работой он забывался, а потом вспоминал, что всё равно и летом судно не будет плавать и у него опускались руки. Хотелось всё бросить, взять отпуск, поехать в Заречье, обнять матушку, а потом махнуть в Сочи. Но что-то его удерживало. Всё еще не верилось, что «В. Короленко» простоит всю навигацию, и зима пройдет впустую.

В одной комнате с ним жил матрос Коля Горюхало. Коле тоже не нравился Монастырек и перспектива простоять в Зареченском доке всё лето. Он любил пароход, капитана, но всё чаще просил отпустить его. Он поедет в Заречье и там поступит на другой пароход, который будет плавать, а не стоять. Иван Петрович не отпускал.

Вечером после работы Коля уходил с Анной Павловной в колхозный клуб и там просиживал до полуночи, потом капитан слышал, как они отпирали дверь и разговаривали. Они все жили в одной квартире. Анна Павловна уходила к себе, а Коля — в комнату к капитану.

Однажды Коля вернулся очень рано, расстроенный.

— А где Анна Павловна? — спросил капитан, разглядывая красное от мороза лицо юноши, его черные сверкающие глаза, в которых видна была обида.

— Танцует.

— А ты почему так рано?

— В нашем Заречном затоне пароход «Маяковский» берутся сдать в день Советской Армии и кажуть, шо он буде на «отлично». От як! А мне перед батькой соромно. У навигацию стоять! От це дило, прямо стахановское! — с горькой иронией сказал Горюхало. Был он украинец, говорил с заметным украинским акцентом, а когда волновался, то примешивал в речь очень много украинских слов.

В начале Великой Отечественной войны Горюхало вместе с отцом приехал из Донбасса в уральский шахтерский город. Отец его, донбасский шахтер, остался навсегда работать на Урале, а Коля еще подростком определился на пароход. Коля обожал своего отца, часто писал ему письма, рассказывал, как завоевали вымпел, восторгался рекой, пароходом, капитаном, уверял в письмах, что нынче летом команда закончит пятилетку раньше чем в четыре года, вызывал отцовскую шахту на соревнование. Весть о том, что «В. Короленко» всё лето простоит, явилась для него чем-то вроде личной обиды.

— Так это тебя расстроило? — спросил Лобов.

Коля резко повернулся и воскликнул:

— Ну, а як же! У меня шахтерска кровь. Отпустите меня в Заречье, Иван Петрович, я перейду на другое судно.

— Не могу, Коля. И не торопись. Нет у нас привычки бросать дело в трудную минуту.

Коля больше не прочился в Заречье, но стал приходить из клуба поздно ночью и утром его трудно было разбудить.

Анна Павловна просыпалась рано, надевала брезентовый костюм поверх ватного и кричала из своей комнаты через коридор:

— Подождите, я сейчас тоже.

Все вместе ходили в затон по скрипучему снегу через рощу, мимо Монастырька, черневшего бесформенной громадой, в котором всегда слышался какой-то шум.

Анне Павловне недавно минуло двадцать пять лет. Русые волосы, темные брови и большие лучистые глаза делали ее привлекательной, и если б не маленький нос, чуть вздернутый, придававший ее лицу выражение веселого задора и жизнерадостности, она казалась бы торжественно-красивой. На «В. Короленко» она плавала четвертую навигацию, поступив туда сразу после окончания судомеханического отделения техникума. На судне ее любили за то, что она всё умела делать и дружила со всеми. Механик сразу начал звать ее по имени-отчеству и так все и привыкли называть ее Анной Павловной. Иван Петрович ей сразу понравился больше, чем его предшественник, и не только потому, что он был