Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

Сейчас Анне Павловне очень хотелось взглянуть на него, и ей казалось, что если она взглянет, то легче станет рукам. С таким человеком она готова пойти на край света. И край света представился ей в виде ледяного поля, на котором она стоит с ломом в руках…

Иван Петрович принялся за дело спокойно и методично. Сначала он разметил вокруг кормы всю площадь, которую ему предстояло углубить. Площадь эта оказалась весьма солидной, на ней мог бы уместиться пятистенный дом. Потом он стал окалывать руль. Движения его были расчетливы и скупы и ему не было жарко, но и холода он не чувствовал. Наколет лед и выбросит лопатой и снова продвигается вперед. Работа вызывала только физическое напряжение, а мысли шли своим чередом. Там, в Заречье, где сейчас находится его команда, наверно идут разговоры о будущем простое «В. Короленко», быть может кое-кто из команды уже нащупывает почву, чтоб перейти на другое судно. Надо предупредить, сегодня же отправить письмо.

А что теперь делает матушка? — Каждую зиму он жил с ней в Заречье, где была его постоянная квартира. Мать хотела приехать сюда, в Монастырек, но Лобов запретил. Он боялся, что ее утомит переезд. Две пересадки, потом сто пятьдесят километров зимой на машине — не по ее силам. Наверно она сокрушается о нем и каждый день заходит в партком узнавать, здоров ли он. Иван Петрович представлял себе мать с ее седыми, стянутыми узлом на макушке волосами, с ее морщинами, косынкой на плечах, шляпкой и улыбался сколотым ледяным глыбам.

Потом вспомнилась своя комната, там, в Заречье, стены, заставленные стеллажами с книгами, глубокое кресло, которое два года назад мать купила в городе, а когда привезла, то, открывая дверь, с ребяческой радостью произнесла: «Ваня, я купила кресло для твоего кабинета». Милая, милая матушка! А хорошо бы вечером посидеть в своей комнате и, потонув в кресле, читать или просто рыться в книгах. Так много нужного еще не прочитано!

Лом разбивает лед, летят осколки. А мысли текут. Беспокоит старик Опутин. Когда Иван Петрович спросил, не согласится ли он менять листы в подводной части судна на доке, Опутин рассмеялся:

— А док-то ваш где? В Заречье док, а здесь Монастырек, чего морочишь меня? — Потом вдруг, не дослушав, махнул рукой:

— Ладно, отвяжись, всё сделаю, хоть чорту копыта. Мне еще за сеном в колхоз.

Директор мастерских уверял, что Опутин не подведет. Всё, что в Монастырьке делается, он всегда высмеивает; ворчит, но работает безотказно. Ну, а в крайнем случае сделают молодые котельщики.

Иван Петрович вспоминал то время, когда Опутин работал в Заречье, когда его трудовая слава гремела по всему бассейну и на каждом партийном или хозяйственном активе он неизменно сидел в президиуме и выступал с серьезными, умными речами, и ему аплодировали, а портреты его висели во многих местах.

Неужели старость так меняет человека?!

По воскресеньям голос Опутина гремел во дворе, куда выходили окна из комнаты Лобова. Старик кричал: «Шурку, Шурку накорми!». Шурка — это корова Опутина. Видимо, много придется воевать со стариком, и увенчается ли успехом эта война? Без него в этом затоне очень трудно придется, да и не затянется ли работа?

Слева и справа слышны удары и тупой звон льда. Иван Петрович знает, что справа от него работает Анна Павловна. Какая прекрасная и серьезная девушка! Как много искренности и даже самоотверженности прозвучало в ее словах, когда она сказала, что готова хоть день и ночь работать. А ведь сначала ему казалось, что она просто веселая и милая хохотушка. Он вспомнил, как она танцовала с ним в колхозном клубе и посмотрела снизу вверх, показывая белые ровные зубы, вспомнил и ее чистый лоб, большие глаза и шершавую ладонь. Надо поскорей вернуть ее в цех и сберечь ее силы для сварных работ. Окалывать лед может каждый. Правда, любой человек в затоне на счету, но директор обещал. Надо его поторопить.

У Ивана Петровича заболела поясница и стал мерзнуть нос. Он потер его — и снова за лом. Еще много-много дней и недель придется бить и скалывать лед, уходить в глубь реки, раздвигать стенки сначала ямы, потом рва, затем дока. Будут морозы и посильнее этого, будут пурга и буран. Но у них хватит терпенья. Он этому верит. И точно в подтверждение справа и слева слышались удары лома. Надо погреться. Они ни за что не попросят. А Коля скорей замерзнет, чем признается, что ему холодно. «Шахтерская кровь», вспомнил Лобов и позвал свою команду на передышку.

И это было во-время. У Коли побелели щеки, и Лобов долго оттирал их снегом, не разрешая приближаться к раскаленной печурке.

В теплой караванке, грубо обставленной простым столом и табуретками, от которых пахло сосной, Горюхало сделалось еще холодней, и он отвернулся, чтобы скрыть озноб и дрожащие губы. Он с горечью подумал, что за полдня выморозил небольшой ящик и что это только самое начало. Но всё равно: он готов, хоть всю зиму работать на реке, где свободно гуляет ветер, лишь бы сделать док. Приняв такое мужественное решение, Горюхало подошел к печурке и подставил красные руки.

— Не отогрелся еще? — спросил Иван Петрович.

— А я не замерз, — ответил матрос. Иван Петрович сдержал улыбку.

— С этой минуты устанавливаю регламент, — сказал он: — до пятнадцати градусов мороза отогреваться через каждые три часа. До двадцати пяти — через каждые два, свыше тридцати — через каждый час. А вы как себя чувствуете, Анна Павловна?

— Тоже хорошо, только руки немного болят, — простодушно ответила девушка.

5

Прошло две недели. Опыт научил Горюхало не сбрасывать ватника и расходовать силы равномерно. Он теперь уже работал не с безрассудным азартом, а расчетливо и экономно и больше не отмораживал ни щеки, ни носа.

Анна Павловна попрежнему участвовала в выморозке, потому что сварочной работы еще не было. Директор прислал пока только четырех человек, но работа всё же пошла вдвое скорее.

День за днем, сантиметр за сантиметром врезались в замерзшую реку. Ров вокруг судна становился всё глубже. Вырубят пласт льда на огромной площади и осторожно продвигаются дальше. А за ночь под тонким льдом наморозится еще пласт воды и его опять сколют.

Кошма, азбест, мелкий битый лед, свежий снег были всегда наготове и в разных местах лежали у рва. Чем глубже опускались в реку, тем больше было опасностей. Уже два раза лед давал трещины, и Иван Петрович затирал их снегом и