Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

Через два дня Мирза вернулся на участок отца. Войдя в проходную, Мирза поздоровался с вахтенным, показал ему пропуск и, когда вахтенный, приложив руку к козырьку, сказал: «пожалуйста», Мирза улыбнулся и в приподнятом настроении ступил на землю угольного участка. Всё здесь казалось ему знакомым, близким, своим и ему хотелось верить, что его здесь ждут, обрадуются его приходу и втянут его в работу, в кипучую жизнь коллектива.

У доски показателей, как и два дня назад, толпились окончившие смену рабочие; так же входили составы с углем, гудел паровоз, вспыхивал семафор.

По дороге ему встретился Наливкин с нарядами в руках. Бригадир узнал Мирзу, кивнул ему и быстро прошел мимо. Мирза подумал, что у Наливкина, вероятно, какие-то неприятности и бригадир не в духе.

Сзади его кто-то нагонял, слышались голоса. Мирза, оглянулся и увидел Ласточкина с другими работниками. Едва поровнявшись с ним, оба свернули к реке.

— А кто сдавал смену? — послышался голос Ласточкина.

Мирза подумал, что Ласточкин не узнал его. В диспетчерской светловолосый мужчина в кителе приветливо поздоровался с Мирзой и сказал:

— Вы отца ищете? Он на первом причале. Посидите, скоро зайдет сюда.

Из репродуктора, установленного на столе, донесся голос:

— Баржа КМ-235 поставлена под погрузку на шестой причал в 6.54. Погрузка началась в 6.56. Грузим анжерский уголь.

Диспетчер стал записывать в книгу, потом нажал педаль и сказал в микрофон:

— Загруженные баржи отведите на рейд. Высылаю буксировщик.

— Есть! — послышалось из репродуктора.

Диспетчер вышел на балкон и в рупор крикнул на судно распоряжение. Тотчас раздался пронзительный пароходный свисток.

Через открытую дверь Мирза увидел, как небольшой буксировщик развернулся на реке и, выбрасывая клубы дыма из длинной трубы, помчался вверх.

Диспетчер записывал, звонил по телефону, говорил по селектору и, казалось, забыл о Мирзе.

Мирза тихо вышел, потом зашел в конторку. Здесь с ним рассеянно поздоровались, потому что каждый был занят своим делом. Шкиперы оформляли документы, приемосдатчики о чем-то уславливались с весовщиками, кто-то говорил, что на второй подали состав, где-то занята линия.

Мирза и здесь постоял немного и вышел. Ему было приятно, что все так сосредоточены, напряжены, и было неловко от того, что сам он ничем не занят.

«Нет! Тут есть и мое дело!» — решил Мирза и, не чувствуя более неловкости, пошел узнать, выполнена ли конструкция Николаева.

Мирза встретил Николаева, и тот показал ему отремонтированную электрическую лебедку, в которой Мирза узнал свою систему включения и выключения; ему стало так приятно и радостно, что он нацепил на руку палку, на которую обычно опирался, и пошел, не чувствуя боли в ноге.

— Так быстро установили? — воскликнул он.

Они прошли по эстакаде, где по желобам шли тросы от лебедки. Всё было сделано основательно, чисто, остроумно.

Сбрасывающую трубу с двух сторон поддерживали тросы, точно двумя руками.

— А уже испытывали? — спросил Мирза.

— Нет, — ответил Николаев и смущенно признался: — Я так волнуюсь!

Мирза тоже чувствовал волнение, но он покровительственно подбадривал парня:

— Ничего, всё будет в порядке.

— Ласточкин тоже так говорит.

Пост управления обслуживал механизмы двух причалов, Из будки поста, стоявшей на возвышении, видны были две эстакады, палубы и трюмы судов у причалов.

В одиннадцать часов на пост управления, где должно было состояться испытание, пришел Хасим, потом Ласточкин и дежурный механик.

Хасим ласково кивнул сыну и сказал Ласточкину:

— Начинай.

Внизу у эстакады виднелась баржа, раскрытые трюмы и палуба, на которой передвигались фигуры шкипера и матросов, казавшиеся издалека совсем маленькими.

Механик нажал кнопку. Откуда-то издалека, с конца эстакады слабо донесся звон, на палубе баржи люди встрепенулись, подняли головы, окружили трюм, куда должен был пойти первый поток угля.

Нажав вторую кнопку, уже более явственно доносившимся звоном механик предупредил грузчиков у траншей о начале погрузки. Потом механик включил рубильник. В бункерах зашумели транспортеры, и поток угля пошел по главному речному транспортеру на эстакаде. Он достиг сбрасывающей трубы, находящейся в прежнем положении над центром трюма.

Мирза с волнением следил за руками механика, взявшегося за включатель лебедки.

«Почему он медлит?» — думал Мирза, в недоумении и с бьющимся сердцем наблюдая за неподвижной рукой механика, прикрывшей выключатель.

Но вот быстрое и ловкое движение руки — и заурчала лебедка.

Мирза поднял глаза на открытое окно будки и увидел, как труба медленно передвигается от центра трюма.

Вот через нее прошел поток угля и с грохотом упал на железное дно трюма. Тросы, как сильные руки, переводили трубу от центра трюма то к одному борту, то к другому, и поток угля передвигался от борта к борту.

— Дайте я, дайте я, — вдруг раздалось за спиной Мирзы.

Это Николаев, забывшись, с сияющими, восторженными глазами, оттолкнул Ласточкина и пробрался к лебедке.

— Дайте же мне!

Хасим улыбнулся и кивнул механику. Юноша схватил рычаг управления. Труба вместе с угольным потоком, точно в лихорадке или в стремительном танце, металась с одной стороны на другую.

Мирза ловил себя на том, что с завистью смотрит на руки Николаева.

На палубе баржи шкипер поднял руку — трюм был доверху заполнен углем.

Ласточкин сказал:

— Что ж, можно считать принятым. Заготовляем лебедки для других причалов, — и, обратившись к механику, добавил: — составьте акт приемки. Так, Хасим Хасимыч?

Не отвечая на вопрос, Хасим проговорил:

— Один причал — один человек. Шесть причалов — шесть человек. Три смены — восемнадцать рабочих. А? Так? А говорят, что у нас нехватает рабочих. Вот тебе две бригады высвобождены. Не плохо, а?

Потом он подал руку Николаеву, и когда тот с радостной готовностью взял ее, Хасим так же спокойно добавил:

— Спасибо тебе, Николаев, от коллектива и от Абдулина тоже.

— И вам спасибо, Мирза Хасимыч, — сказал Ласточкин и пожал руку сына Хасима.

9

Галиме готовилась к отъезду сына. Она уже припасла пропасть продуктов, совершенно несоразмерную с продолжительностью пути. Уже прошел один назначенный день отъезда, приближался другой. Мирза больше не упоминал об отъезде, но Галиме сама торопила, потому что поездка была связана с лечением сына, а его здоровье было для нее самым важным.

Последние два дня до отъезда ей хотелось провести с сыном, но он теперь вместе с Хасимом возвращался из порта очень поздно. И приходили они усталые, но довольные и веселые, со следами угольной пыли на лицах. Галиме встречала их с неизменной наивной иронией:

— А я думала, что вы и ночевать не придете. — И начинала суетиться.

В ванной комнате на тумбочке уже лежало свежее белье для мужа и сына. Проходя мимо дверей, Галиме слышала шум