Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

какой-нибудь древний мудрец. Например, когда мы ноем насчет очередности отбивающих, он заявляет что-нибудь вроде: «Не нам рассуждать, нам либо делать, либо погибать!»[62] Поди пойми, о чем он вообще толкует. Короче, Хрыч бросается к тому паршивенькому мячу, перехватывает его прямо голой рукой и швыряет мне эдаким чокнутым боковым броском, каким он умеет, я выставляю перчатку, готовлюсь принять, но этот парень из «Святого таинства» оказался настоящим бесом в смысле прыти, потому что как рванет по линии к первой базе, и положение будет непростое. И тут в последнюю секунду я поступаю глупее некуда. Я смотрю на беса прыти и отвожу взгляд от мяча, чего делать нельзя ни в коем случае, потому что, если отвести глаза от мяча, можно получить прямо по клятому носу. Что со мной и случилось. Бам. Треск. Хрясь. И тут же нос у меня превратился в кухонный кран, и всю форму мне залило кровью. Не то чтоб меня это особо волновало, поскольку форма у нас убогая, а потому мне было плевать, но хуже всего оказалось то, что бегун добрался до первой базы, игрок с третьей успел набежать, и мы проиграли матч. Потом, когда я сидел на трибуне, в носу – ком салфеток, Хрыч сказал:

– Это было буквально, что называется, «добавить униженье к увечью»[63]. – Я вот это и имею в виду насчет Хрыча. Какой пацан станет так выражаться?

Во второй раз я сломал нос в прошлом году. Тренер перевел меня на третью базу, в «горячий угол», но быстро выяснилось, что и там я играю так себе. В одном матче два разных граундера пролетели у меня между ног и укатились в аутфилд. Это произошло потому, что я совершил два смертных греха инфилдера. Я не опустил перчатку до самой земли – и снова отвел взгляд от мяча. Но в этот раз отвернулся не из-за бегуна, а потому что мяч летел слишком быстро, и я испугался, что мне снова нос сломают. После игры мне было жутко стыдно, потому что кому охота оказаться тем самым парнем, у которого не один, а два мяча подряд пролетают между ног. По дороге домой отец спросил, хочу ли я вообще дальше играть в бейсбол.

– Конечно, хочу. Я люблю бейсбол, – сказал я.

– Тогда тебе придется преодолеть свой страх перед мячом. Как думаешь, сможешь?

– Ну, наверно.

– Наверно или точно?

– Точно?

– Это вопрос или ответ?

– Ответ.

– Лады, раз так. Этим и займемся, – сказал он. Я уже тогда понял, что добром это не кончится.

Мы поехали на поле у старшей школы, отец поставил меня у защитной сетки, и давай бить по мне граундеры, заставляя держать взгляд на мяче и опускать перчатку до низа.

– Сейчас ударю посильнее, – сказал он, шагнул ближе и ударил. Мяч отскочил от камня и угодил мне в плечо.

– Убило? – спросил отец.

– Нет, – ответил я. Хотя больно было адски.

– Вот видишь, – сказал он. – Бояться нечего.

Он бил все сильнее и подходил все ближе, а я ловил почти все, как Грейг Неттлз[64] в лучшие годы, пока один мяч не слетел с биты лайн-драйвом. Я его даже не увидел, потому что слишком долго смотрел в землю перед собой, ожидая очередной граундер, что лайн-драйва не ожидал даже. Отец его тоже не ожидал.

– Как только мяч слетел с биты, я подумал: «Ну все, ему хана», – рассказывал он за ужином маме и Томми. – Бедный пацан смотрит в землю, ждет граундера, а тут ракета летит прямо ему по сусалам. Без вариантов.

Томми рассмеялся. Мама нахмурилась.

– Я пытался его предупредить, но было поздно. Через секунду он уже плашмя на земле, кровища хлещет из носа, сам кричит и плачет.

– Надеюсь, ты собой гордишься! – заорала мама.

– А что тут сделаешь? – отозвался папа. – Бывает. Всякому рано или поздно ломают нос, – сказал отец.

Хотелось ему напомнить, что нос мне уже ломали, и второй раз это было совершенно ни к чему, не говоря уже о том, что пропал весь смысл тренировки, поскольку теперь я боюсь мяча пуще прежнего.

В этом сезоне меня перевели в левый аутфилд, и там я играю куда лучше, чем в инфилде, кроме тех случаев, когда приходится идти на лайн-драйв. Я всегда отступаю и даю мячу разок отскочить. Знаю, что надо бы вбегать вперед и ловить с лёта, но что тут скажешь – двух сломанных носов с меня хватит.

В нашей последней игре я вдарил дабл и сингл, но дважды выбыл на страйкауте. Пытался вмазать по мячу что есть мочи, но тогда обычно отводишь от него взгляд, потому что уже нацеливаешься смотреть, как мяч улетит в выездном хоум-ране. «Смотри на мяч!» – орут на тебя тренеры всю игру. Орут и когда ты бьешь, и когда играешь в поле. Очевидно, с этим у меня беда.

После игры мы пошли в «Карвел»[65] за мороженым. Мороженое дают, только если выигрываешь, а этим летом мы играем так себе – по правде говоря, мы фуфло, – поэтому в «Карвеле» мы тогда были всего лишь по второму разу. Разрешается заказывать только маленький рожок, шоколадное или ванильное мягкое мороженое, с посыпкой радужной или шоколадной или без посыпки. Никаких сандеев. Никаких «банановых сплитов». Никаких молочных коктейлей. Никаких исключений. Мы стоим в очереди у прилавка и ждем, пока Норман, мужик из «Карвела», и его сын, Мелкий Норман, сделают наши рожки. Не знаю, настоящее ли это имя – Мелкий Норман, – но мы его так зовем. Есть у нас одна шуточка, мы ее, пока они делают мороженое, всегда повторяем.

– Как норманы срут?

Мы приседаем и крутим задом по кругу, изображая, как мороженое выдавливается из автомата. Старый Норман оборачивается и зыркает на нас злобно, потому что понимает, что мы над ним прикалываемся, но не понимает почему, а вот Мелкий Норман все понимает и показывает нам средний палец.

* * *

Мама обычно ходит на все мои игры, потому что она ярая бейсбольная болельщица. Мама выросла в Южном Бронксе, всего в нескольких кварталах от стадиона «Янки», а если живешь так близко к «Бронксским бомбардировщикам», бейсболом не заболеть нельзя. Оба ее старших брата, Майк и Марк, тоже болели за «Янки», и они втроем постоянно ходили на игры. Она говорит, когда была маленькой, билеты стоили так дешево, что дети часто ходили на матчи сами, без взрослых, что очень круто. Но еще круче то, как они добирались на свое место на трибуне. На стадион вход был со стороны