Пацан с улицы Мальборо - Эдвард Бёрнс

стены хоум-ранов, и идти надо через аутфилд, прямо по настоящей траве, до своего прохода, а оттуда подниматься к своему ряду. В голове не умещается, почему такого больше нет. Было бы замечательно ступить на траву центрального поля, по которой гонялись за мячами Джо Ди, Мики Мэнтл, а теперь и Мики Риверз[66]. Теперь на стадион заходят по-обычному, в ворота и сразу к местам, и на поле попадаешь, только если команда выигрывает вымпел или Мировую серию.

Так было два лета назад, когда «Янки» обыграли «Королей» и стали чемпионами Американской лиги[67]. Все болельщики высыпали на поле праздновать вместе с игроками. Луи был на том матче и хапнул себе пучок травы за второй базой, домой забрал. Луи обожает Уилли Рэндолфа, второго бейсмена «Янки»[68], поэтому и продирался сквозь толпу именно туда, где стоял Уилли. Теперь у него во дворе есть специальный участок, куда его отец пересадил эту траву и даже огородил заборчиком, чтобы не смешивалась с обычным газоном. Мы иногда смотрим на нее и поражаемся, что Уилли действительно стоял именно на этом клочке травы. Я спросил маму, делала ли она что-нибудь подобное, проходя через аутфилд к своему месту на трибуне, а она мне и говорит, что, конечно же, нет, потому что у них не было двора.

– И зачем бы мне пучок травы, если на стадион можно было ходить в любой день?

Она даже побывала на прощании с Малышом Рутом[69], когда тот умер, – открытый гроб выставили прямо на стадионе. Она с братьями и все дети из квартала стояли в очереди целый день вместе с другими болельщиками «Янки», чтобы проститься с ним. Остановиться, встать на колени и помолиться, как я делал на прощании с Дедом, не разрешали, но можно было, проходя рядом, перекреститься и быстренько кратко помолиться.

Мама окончила школу в 1955-м, поэтому в детстве повидала всех великих: Мики Мэнтла, Беляка Форда, Йоги Берру, Элстона Хауарда[70] и, конечно, своего любимого Джо Ди Маджо. Она жила на 161-й улице, недалеко от авеню Шермана, а у Джо Ди тетя жила дальше по улице от их дома, и сам Клипер Янки[71] иногда приходил к ней на воскресный ужин. Все дети стояли на тротуаре и ждали, пока Джо доест, чтобы взять у него автограф. Мама говорит, он подписывал все, что ему протягивали, и у них с братьями было с десяток бейсбольных мячей с автографами Молниеносного Джо, но она понятия не имеет, куда они делись. Представляете? Говорит, тогда получить автограф было не таким уж событием, потому что игроки «Янки» постоянно были рядом и всегда останавливались поговорить с детьми. А еще они с подругами поджидали возле отеля «Конкорс-Плаза», тоже недалеко от ее дома, потому что многие «Янки» и игроки других команд жили там в сезон и по дороге на игру подписывали все подряд. Я сто раз просил ее поискать те старые автографы, но она говорит, что не ведает, куда они делись.

– Кто знает, – говорит она, – пропали. Исчезли, как и все остальное.

* * *

Когда я возвращаюсь из «Карвела» и говорю ей, что мы наконец выиграли, она расстраивается, что пропустила игру. Извиняется, берет меня за руку, и вид у нее такой, будто сейчас снова расплачется. Ну вот, опять начинается.

– Даю слово быть на следующую игру, сегодня просто не смогла уйти с работы.

Она работает в «Джей-эф-кей». Это аэропорт рядом с нашим домом. Она не стюардесса, ничего такого, она работает в конторе, в «Эф-эй-эй»[72]. Я даже не знаю, что это за организация и чем она там занимается, но маме, похоже, там нравится, потому что каждый раз, когда рассказывает что-нибудь про работу и других сотрудников, она принимается хохотать посреди истории – считает их ужасно там смешными и не может договорить до конца, потому что смеется так сильно, что у нее текут слезы, но это слезы счастливые.

А сейчас вид у нее мрачный, и я боюсь, что опять польются печальные, а не веселые слезы, и говорю ей, что ничего страшного.

– Придешь на следующую игру. Она в субботу.

– Дело не в этом. Сколько у тебя игр-то вообще осталось? И на сколько из них ты захочешь, чтобы твоя мать пришла? – спрашивает она.

Я не понимаю, почему она думает, что у меня их осталось мало, я же по-прежнему люблю бейсбол. Разве что считает, будто я до школьной команды не дотяну своей игрой, но до этого еще годы. Наверное, я понимаю, о чем она: когда вырасту, я, может, и правда не захочу, чтоб она приходила ко мне на игры, как перестал хотеть Томми, когда пошел в старшую школу. А она так любила смотреть, как он играет, потому что, ну правда, был он таким же изящным, как сам Джо Ди, когда гнался за мячом или обега́л базы.

Я вижу, что весь разговор ее расстраивает, поэтому меняю тему и спрашиваю, как прошел ее день. Она рассказывает смешную историю про свою подругу с работы Банни, которая из Бенсонхёрста, и снова так смеется, что не может закончить рассказ, пока не попросит салфеток, чтобы промокнуть счастливые слезы.

15

Если у папы в будний день выходной, Томми всегда говорит одно и то же: «Ну все, накрылась на хер моя веселуха». Потому что это значит, что папа будет торчать дома весь день, а если ты подросток, значит, тебя бесит, когда родители рядом, особенно летом: если просто болтаешься без дела и вид у тебя скучающий, они велят не отсиживать задницу и чем-нибудь заняться, а если сам не придумаешь чем, они придумают за тебя, можешь начать с уборки гаража.

Когда Томми был маленький, он обожал папины выходные, потому что вместо того, чтобы нагружать его домашними делами, папа устраивал отцовско-сыновние дни. Мы ездили на рыбалку, гуляли с собакой в Парке у залива, ходили в бейсбольную тренировочную клетку, навещали прабабушку в Рокауэй-Бич, а это обычно означало несколько часов либо в «Плейленде»[73], либо под Мостом Ветеранов, где мы ловили крабов. Томми все это нравилось, немудрено – какому ребенку не понравится, но, как папа говорил уже сто раз, теперь он подросток, а подростки на дух не выносят всё на свете.

Когда папа дома это значит вдобавок семейный ужин в столовой. Раньше я семейные ужины обожал, потому что мы все ладили, рассказывали смешные байки, много смеялись. Даже мама все время улыбалась и делилась чокнутыми историями из